Чужой муж

Глава 5. Граница

После кофе мы не разговаривали три дня. Я водила Алису в сад и забирала её, минуя второй подъезд. Смотрела в сторону, чтобы случайно не встретиться с Александром глазами. Но вечером, когда я вышла мусор, он стоял у баков – как будто специально.

– Лера, стой.

– Не надо, Саша.

– Надо. – Он взял меня за локоть. Пальцы обожгли даже через рукав куртки. – Ты убежала. Я волновался.

– Не волнуйся. Я взрослая девочка.

– А я взрослый мальчик, который хочет тебя просто спросить. – Он разжал руку, но остался близко. – Ты жалеешь, что пришла?

Я подняла глаза. В темноте его лицо казалось вырезанным из темноты – только глаза светились.

– Нет, – прошептала я. – Не жалею. И это самое страшное.

Он выдохнул. Сделал шаг назад.

– Тогда давай сделаем так. Мы соседи. Наши дети дружат. Мы будем встречаться на площадке, в саду, в подъезде. Я не буду к тебе прикасаться. Не буду приглашать на кофе. Но и ты не будешь от меня бегать. Идёт?

– Идёт, – кивнула я, хотя всё во мне кричало «нет».

В ту ночь я долго не спала. Артём вернулся поздно, бросил ключи на тумбочку, включил свет в спальне. Я притворилась спящей. Он долго возился в ванной, потом лёг рядом. Через минуту захрапел.

А я лежала и смотрела в потолок. Рядом – муж. В соседней комнате – спит удочерённая дочь. А в голове – чужой мужчина. С зелеными глазами и хрипловатым смехом.

Что со мной происходит?

На четвёртый день Алиса заболела. Температура, кашель, красное горло. Я отпросилась с работы (я наконец вышла на удалёнку, младшим аналитиком) и сидела дома. В десять утра раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Александр. В руках – пакет с лекарствами и апельсинами.

– Маша сказала, что Алисы нет в саду. Я спросил у заведующей. Ты не обижайся, я волновался.

– Спасибо, – растерялась я. – Но зачем апельсины?

– Витамин С. И сок можно выжать. Я, когда Маша болеет, только ими и спасаюсь.

Он не зашёл. Оставил пакет на пороге и ушёл.

Я закрыла дверь и прижалась к ней лбом. Горячим, глупым лбом. Алиса кашляла в спальне. Я разобрала пакет: детский нурофен, спрей для горла, пластыри-ингаляторы, апельсины – крупные, пахнущие солнцем.

И записка на клочке бумаги: «Ты справишься. Я рядом. Просто позвони. Саша».

Я спрятала записку в карман джинсов. Потом переложила в шкатулку с украшениями. Потом достала и порвала. А потом склеила скотчем.

К вечеру у Алисы спала температура. Она попросила есть. Я сварила ей манную кашу – ту самую, которую ненавидела в детстве. Алиса съела три ложки и уснула у меня на руках. Я сидела в кресле-качалке, баюкала её и плакала – тихо-тихо, чтобы не разбудить.

В этот момент я вдруг поняла: я люблю эту девочку. По-настоящему. Не за что-то, а вопреки. Через укусы и истерики, через ночные кошмары и нежелание обниматься.

И в тот же миг я поняла другое: я не люблю Артёма. Давно. Может быть, никогда.

Удочерение было его идеей. Я согласилась, чтобы его удержать. Чтобы он не ушёл к другой, не оставил меня – бесплодную, никчёмную. Я родила эту мысль, выходила её, и она выросла в чудовище.

Я не люблю мужа. Я боюсь его потерять. Боюсь остаться одна с чужим ребёнком. Боюсь, что никто больше не захочет такую – бездетную мать, мать по документам.

Александр смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на земле. Но это иллюзия. Пройдёт месяц, два – и он увидит мои трещины, мою усталость, мою несостоятельность. И уйдёт, как уходят все.

Я убаюкала Алису, уложила в кроватку. Зашла на кухню, налила чай. Достала телефон. Написала сообщение Александру: «Спасибо за лекарства. Алисе лучше. Не пиши мне больше, пожалуйста. Мне нужна пауза».

Отправила. Выключила звук. Спрятала телефон в ящик стола.

Через минуту достала. Через две – включила звук. Через три – получила ответ: «Хорошо. Но я буду ждать. Не важно, сколько».

Я не ответила.