Не замужем

– Потрясающий город. Только кое-что я на твоем месте сняла бы по-другому. Черт, как я хотела бы быть там на твоем месте, а еще лучше – вместе с тобой.

– Что, совсем не понравились?

– Тебе честно сказать?

– Опять начнешь меня учить?

– Да нет, так, несколько советов.

– Валяй. Немного критики не помешает от специалиста, – иронизировала Вика.

– Ну давай с первых начну: голый пейзаж, надо было что-нибудь поставить туда, за что цепляется взгляд. Понимаешь, о чем я говорю?

– Не тупая, – поставила скобку после этой фразы Вика.

– Причем поставить в одном из зрительных центров. Далее, летящий поезд. Чувствуешь: чего-то здесь не хватает?

– Чего?

– Места, тесно ему, некуда ехать, надо было оставить в кадре место по направлению движения. Вот этот снимок с башни мне понравился, очень хорош, но можно было повторить его с большей высоты, так как высокая точка съемки дает возможность охватить больше пространства и передать больший объем. Фотография – это кино, это роман, ну не роман, рассказ. У каждой должен быть свой сюжет, – азартно объясняла азы искусства Настя.

– А низкая?

– Подожди, я возьму что-нибудь перекусить на кухне. Одну минуту, – оторвалась она от компа. На кухне она столкнулась с миловидной женщиной, на вид лет тридцати пяти, стройное тело которой стекало бирюзовым ласковым ситцем к самому полу. Лицо с располагающими добрыми глазами в обрамлении густых ресниц, слегка вздернутым носиком, под которым нашли приют теплые пухлые губы, было слегка озадачено. Но эта тревога ничуть не портила, скорее даже наоборот, подчеркивала внутреннюю красоту мыслей. Увидев, как Настя наливала молоко в кружку, губы ее вдруг проснулись:

– Мы же договорились, что ты будешь есть на кухне.

– Я же не ем, я перекусываю, мама, – бросила она на лету Ларе.

– Ты не забыла, что скоро придут гости, нам надо накрыть на стол.

– Да, конечно, я помню! – вернулась уже через две минуты с кружкой молока и пакетом печенья в свою комнату Настя.

– Низкая позволяет подчеркнуть динамичность и глубину этого сюжета, – вернулась она в свою комнату и отправила ответ на вопрос.

– Поела?

– В процессе. Печенье овсяное будешь?

– Не, худею.

– Ты и так сама стройность.

– Для роли, все для роли. И вообще не люблю есть на лекциях. А сейчас чувствую себя как в университете, руки чешутся взять в руки конспект.

– Ладно, потерпи еще немного: дальше идут портреты.

– Это не портреты, это парижане.

– Надо было снимать ближе.

– Ближе страшно, не все же любят, что тебя снимают.

– Ага, поэтому много лишнего в кадрах. Со светом тоже беда, надо, чтобы он падал сбоку или сзади. Там будут лучше видны черты и характер, – осторожно кусала печенье Настя, чтобы то не крошилось.

– Понятно, но мне-то некогда было думать о свете.

– Думать необходимо. Умная должна быть фотография.

– Ладно, кончай, меня и так все бесят. Сейчас и ты попадешь в их число. Я на всех ору, на родителей, на друзей и особенно на себя. Не знаешь, в чем причина?

– Может, заслужили?

– Кончай язвить. Везде мерещится бардак, меня все раздражает, особенно близкие, им больше всех достается.

– Как же Париж?

– А что Париж?

– Можно же жить впечатлениями.

– Слушай, давай без эзотерики. Лучше скажи, как с этим жить?

– Забей. У меня тоже такое бывает.

– Может, осеннее?

– А может, оттого, что спишь одна, – попыталась поднять настроение подруге Настя, откусывая очередное печенье.

– Опять смеешься?

– Нет, я читала про гормональные сбои, из-за нехватки мужского внимания, такое случается, – уставилась она на висящий в ее комнате большой плакат группы Placebo, по которой она когда-то сходила с ума, точнее по ее солисту.

– Этого только не хватало. Ладно, сегодня попрошусь в постель к маме.

– Классная шутка, я прямо представила. А театр не помогает?

– Ага. Режиссер рвет и мечет. Впрочем, он никогда не бывает довольным. Сейчас ставим испанскую новеллу, я там играю Хуану, которая влюблена в тореадора. В среду премьера, помнишь, я тебе уже говорила? Придешь?

– Конечно, Хуана. Ваше имя звучит так сексуально.

– А надо, чтобы еще и выглядело. А у тебя как с этим?

– Ты представляешь, он поцеловал меня, – внимательно рассматривала она солиста, задаваясь вопросом: «Что я тогда в нем нашла?»

– Кто?

– Оскар. Помнишь, я тебе рассказывала.

– Ты серьезно? И как это было?

– Будто и не было вовсе, а так – легкая фантазия на тему «Красавица и Чудовище».

– Ты кого играла? Что же дальше, страшно хочется знать!

– И мне страшно.

– Ну расскажи.

– Все пока, была еще смска. «Каждый день я вдыхаю твой космос, чтобы ярче горели звезды», – нашла сообщение в телефоне Настя.

– Красиво. Что, поцеловал и уехал? Где это было?

– Дома. Он приезжал к нам в гости.

– Дома? C ума сойти. А родители?

– Они не знают. Родители – это бонус к моему существованию. Живут себе. Папа на севере, если дома, то на диване, мама на кухне, – вытерла рукой усы от молока Настя. – Никому нет до меня дела.

– Теперь уже есть. Ну отец же приезжает, наверное, иногда?

– Да, конечно, приезжает со своими тараканами. Вечно чем-то недоволен. Раньше с ним веселее было. Может, это я сильно изменилась в его глазах, оттого, что мало общаемся. Может, стареет, как ты думаешь?

– Я откуда знаю. Кстати, ко мне сегодня клеился один дед.

– Дед?

– Да, именно дед, давай я тебе перезвоню, расскажу. Это словами не описать, лучше я расскажу.

Через минуту Вика позвонила.

– Алло!

– Да, слышу тебя.

– Так вот, он присел ко мне рядом на скамейку в тот самый момент, когда хотелось побыть одной, и начал грузить вопросами: «Что вы тут делаете, такая очаровательная?»

– Платье выгуливаю.

– А вы знаете кому этот памятник? – и сам себе отвечает: – Кутузову.

– Спасибо, я не знала. Они все такие похожие.

– Я бы мог вам много рассказать об этом городе и проводить по заповедным уголкам, – прошамкал он своими сухими губами и поправил седые усы.

– Хотите?

– Нет.

– А чего вы хотите?

– Я хотела бы посидеть одна молча.

– А как вас зовут?

– Не Лолита, – уже начала я понимать, к чему он клонит, доморощенный Набоков.

– Ага, к сожительству, – засмеялась собственной шутке Настя. – И что дальше?