Не замужем

Мила

(Зачем я летчика люблю)

– По совету психолога я влюбилась в себя. Дело зашло так далеко, что скоро я захотела за себя выйти замуж.

– Это ты к чему?

– Скажи мне, чем отличается жена от любовницы?

– С женой все по-настоящему.

– Нет, с любовницей все время хочется спать, а с женой надо вставать. Почему так?

– Я же говорю, все по-настоящему.

– Хорошо, спрошу по-другому, чем же тогда гражданская жена отличается от любовницы?

– О, боже. Гражданская жена, как гражданская авиация – высокие отношения, понимаешь?!

– Ты мне каждый рейс обещаешь.

– Клянусь. Распишемся, как только вернусь.

– Только при одном условии, Марс.

– При каком?

– Если я соглашусь.

– Я буду молиться, Шила, – именно за этот острый язык я в шутку часто звал жену Шилой, а она меня Марсоходом. Стоило мне только задержаться в рейсе.

На небе пробка из облаков, оно затянуто, будто не небо, а вещмешок, в который сложили город. Уже несколько дней как зима перелила Неву в стеклянный графин. Холодный пронзающий ветер заставляет многих ненавидеть свою работу и сильнее любить дом. Чувства тоже придерживаются баланса. Дома тепло, дома сон, дома чай. Чай пить одному не хотелось. Хочешь узнать, как человек действительно относится к тебе, разбуди его. Я начал обнимать жену. Она не реагировала, возможно, в силу своей гражданской позиции, тело ее спало в обнимку с душой. Я быстро сдался и оставил свои ласки, откинул одеяло, сел на кровать, пытаясь попасть ногами в тапочки. Когда я встал, чтобы выйти из комнаты, дверь скрипнула голосом жены:

– Не выходи из комнаты. Надень трусы.

– А кто там?

– Бродский. Шутка. Просто не хочу, чтобы ты уходил. Не выходи из спальни… и я останусь.

– Ты определись, кого больше любишь, Бродского или меня?

– Прямо сейчас? Для этого тогда мне, как минимум, придется проснуться и выйти из комнаты.

– А как максимум?

– Вернуться с кофе.

– Так вот о чем было стихотворение?

– Мне кажется, там речь шла не о двери, а об окне.

– Не выходи через окно, разбудишь город, – улыбнулся я строфой. – Я чай сварю. Хочешь?

– Все-таки ты хочешь выйти?

– Ради тебя. Так ты будешь чай или нет?

– Я не знаю.

– Чего не знаешь? – нашел я под одеялом ее пятки и стал щекотать.

– Зачем люди лезут в горы? – сквозь смех процедила Мила.

– Чтобы посмотреть на себя сверху. К чему это ты?

– Горы снились, – поджала под себя ноги жена так, чтобы я их не достал.

– Может, в прошлой жизни ты была альпинисткой, – все еще рыскали мои руки под одеялом в поисках ее щиколоток.

– Скалолазкой, скорее.

– Не вижу разницу, – не находили мои ладони ничего, кроме пустоты.

– Не мудрено. Ты вообще женщин не замечаешь, – смеялась Мила.

– После того, как женился.

– Ладно, неси чай. Только черный.

– С чабрецом?

– С бергамотом.

– Бергамот мне все время напоминает бегемота или, по крайней мере, его родственника.

– Бергамо – это город в Италии.

– Ну, давай, расскажи мне еще, что там жил Труфальдино, что слуга был смышленым малым, что служил сразу двух господам.

– На самом деле, это была одна госпожа, просто у нее было биполярка.

– Что это?

– Раздвоение личности. На чай и на кофе. То ли чай, то ли кофе, то ли казнить, то ли помиловать.

– О, знакомо. Два чувства в ней кипели, пока она варила кофе: любить его или отравить, – наконец, встал я и вышел из комнаты.

– Одну-то я знаю, Мила, а вторую как зовут?

– Черт, забыла. А ты не помнишь?

– Мила, конечно, не то что Мила. Она была крайне терпелива и материлась только в крайних случаях. От радости.

– Мило, но что-то ты не договариваешь.

– Что именно?

– Шило не мыло. Мне кажется, ее звали Тельма.

– Начинается.

– А мне кажется, его зовут Яков. Предлагаю перемирие. Забудем, пока я буду варить кофе.

Забыть, как такое можно забыть? Это мужчины умеют забывать, женщины никогда ничего не забывают, они могут делать вид, но вид этот в любой момент может быть испорчен, как вид из окна, перед которым предательски построили еще один дом. Казалось бы, только что смотрел ты в перспективу, а теперь только чужие окна, кухни, жизни. Чужие жизни лезут тебе в глаза.

* * *

– Что это? – вернулся я с подносом и дымящимся кофе обратно.

– Где? – посмотрела на меня сквозь очки жена. Позже она вставит линзы, и это будет уже совсем другая женщина. А сейчас она смотрела на меня, как студентка перед экзаменом, случайно забравшаяся ко мне в постель.

– У тебя все колени в книгах. Что читаешь?

«Знаешь, чего мне стоило сказать ему: «Уходи, я тебя не люблю»? Это как вырезать часть себя, как аборт сделать самой себе», – процитировала мне жена… Она вспомнила про синяк на коленке, который появился недавно. Синяк был знатный, с небольшую тучку на небе кожи. «Вот так вот ходишь-бродишь по жизни, получаешь тумаки, неизвестно где, от кого, бьешься, пока не прибьет к какому-нибудь острову, который по ошибке сначала примешь за материк». Мила прикрыла синяк своим смущением, а потом одеялом.

– А позитивнее ничего нет? – поставил я поднос с чашками на постель прямо перед Шилой.

– Море ей снилось так часто, что даже ее карие глаза начали менять цвет, – перевернула страницу Мила.

– А теперь можешь вернуть обратно, потому что кофе готов. Мне больше нравятся твои глаза цвета кофе.

Мы выпили по чашке кофе, молча глядя друг на друга.

– Засыпаю.

– Ладно, ты еще поспи, а мне уже пора.

– Ты надолго?

– В Мюнхен и обратно. Не успеешь проснуться, я Мигом. Марка самолета такая.

– Ты всегда так говоришь, а добираешься потом Марсоходом.

* * *

«Дворник», – слышала Мила сквозь сон, как скреблась в углу зимы лопата. «Он убирает пыль, зимнюю пыль с дорог, которая за ночь упала с неба. Значит, в комнате, как бы она ни была мала, тоже есть небо… За ночь я тоже, наверное, покрываюсь пылью, иногда я ее даже чувствую, когда встаю ни свет ни заря, чтобы смыть холодной водой в ванной над раковиной, повесив свое лицо на зеркало. Потом убираю пыль щеткой с зубов. Потом вытираю лицо полотенцем. Это и есть влажная уборка». Она посмотрела на телефон, тот вот-вот должен был запищать. «Надо сделать уборку, надо, все-таки выходной».

«Пора вставать», – сказала она себе, завернулась в одеяло и проспала все на свете. Жизнь складывалась пока не так, как она хотела, такую не жалко было менять на сон.