Страница 12 из 87
Глава 4
Из-за закрытой двери комнаты Доли доносились звуки возни Джез на кухне. Дварфийка села на постели, окружённая горой из мягких белых подушек. Она провалялась добрых пятнадцать минут после пробуждения. В голове стучало так, будто накануне вечером она перебрала эля. На самом деле единственным, что Доли выпила перед сном, был ромашковый чай, который она налила в голубую фарфоровую чашку в цветочек. И то выпила она только половину. Чашка стояла там же, где дварфийка её оставила: на прикроватном столике, рядом с догоревшей свечой.
Доли свесила ноги с края кровати, и её босые ступни оказались по меньшей мере в двадцати сантиметрах от пола. Она не стала менять кровать, уже стоявшую в комнате до её переезда, пусть та и сильно превышала необходимые ей размеры. Доли привыкла к этому небольшому неудобству. В Аденашире мало что было рассчитано на дварфов.
Рассеянный утренний свет, проникающий сквозь окно, словно сглаживал очертания предметов. Он не смог скрыть от Доли новую трещину, прочертившую переливающуюся скорлупу яйца.
– О звёзды, – пробормотала Доли себе под нос. Струны нервов натянулись с новой силой. На самом деле, когда дварфийка только-только открыла глаза, она понадеялась, что драконье яйцо ей просто приснилось. Но это оказалось не так, и на нём образовалась уже вторая трещина. Но когда? Сколько у неё времени в запасе? Она пожалела, что не поискала эту информацию в книгах.
Доли сделала мысленную пометку заняться этим сегодня – попозже.
Дварфийка спрыгнула на пол и подошла к двери, чтобы снять с металлического крючка на стене свой жёлтый бархатный халат. Набросив его поверх лёгкой сорочки для сна и завязав пояс на талии, Доли поправила шёлковую шапочку, которую надевала перед сном, чтобы защитить свои кудри. Завершив этот нехитрый утренний ритуал, она повернулась к яйцу.
– И почему дедушка Торрас завещал тебя мне? – спросила у него со вздохом. Предполагалось, что переезд в Аденашир решит все её проблемы, а не добавит к уже имеющимся, чьи корни тянулись в Дандес-Хайтс, парочку новых.
Яйцо, разумеется, не ответило, и Доли удивилась самой себе: зачем вообще с ним разговаривать? Она взяла шкатулку, решив, что следует брать её с собой, куда бы она ни пошла, и направилась в общую комнату, где пахло жарящимися яйцами.
И действительно, Джез стояла на кухне и перемешивала деревянной лопаткой содержимое чугунной сковороды. Готовила яичницу-болтунью. На столешнице рядом с ней стояла плошка с топлёным маслом и валялись пустые скорлупки.
Доли глубоко вздохнула, успокаиваясь, не желая, чтобы запах её стресса навёл Джез на какие-либо мысли. Она высоко подняла голову и напустила на себя весёлый вид.
– Будешь? – бросила Джез, не оборачиваясь. Её длинный пушистый хвост покачивался из стороны в сторону.
Доли посмотрела на большое яйцо в своих руках, и желудок как-то нехорошо скрутило.
– Это было бы немного неуместно, наверное.
Джез бросила на Доли взгляд через плечо, но продолжила помешивать завтрак.
– Ты думаешь, драконы не едят яйца? – Фенека подняла сковороду свободной рукой, чтобы разложить яичницу по двум тарелкам, затем переставила их на стол, где уже лежали вилки, стопка щедро смазанных тостов, с корочки которых стекало золотистое масло, две чайные чашки из буфета, а также тканевые салфетки.
Дварфийка посмотрела на аппетитную яичницу и решила, что драконы, наверное, всё-таки едят яйца, а потому, если она ими позавтракает, никто из присутствующих не обидится. Её взгляд прошёлся по кухне, задержался на столе у плиты, где остались скорлупки и грязная посуда. Неосознанно нахмурилась.
– Всё остынет, если я сейчас кинусь убираться, – оправдалась Джез, беря свою чашку и протягивая её Доли. – Сделаешь нам чай?
Фенека ничего не сказала о не самом приподнятом настроении Доли, но надеяться на то, что она просто не заметила, не стоило.
После просьбы подруги настроение Доли немного улучшилось, даже головная боль стала пульсировать над левой бровью менее интенсивно.
Она поставила шкатулку с яйцом между двумя белыми тарелками с яичницей и забрала чашку у Джез.
– Как обычно? – уточнила Доли и расположила руку примерно в паре сантиметров над ободком чашки. Она всегда с радостью заваривала чай.
– Ага, – сказала Джез и выпрямилась. – Только сегодня без сахара.
Дварфийка кивнула и представила себе простой чёрный чай со столовой ложкой сливок. Спустя несколько секунд магия запульсировала под кожей и прокатилась по всей руке, пока, наконец, пар от наполнившего чашку чая не увлажнил её ладонь. Доли опустила руку. Искорки магии ещё пару мгновений мерцали в воздухе, а затем исчезли.
– Спасибо. – Джез подвинула к себе чашку и сделала глоток.
Доли забралась на свой стул и налила чай и себе. Сегодня её выбор пал на чёрный чай со смородиной, двумя столовыми ложками сливок и двумя кусочками сахара. Она выбрала толстый тост с маслом из стопки и положила его на тарелку рядом с яичницей.
Доли уже собиралась спросить Джез, есть ли у той ещё какие-нибудь соображения по поводу драконьего яйца, когда фенека вытащила из кармана письмо и положила его на стол перед Доли.
– Забыла о нём вчера, но посыльный отдал его вместе с сундуком.
Доли нахмурила брови.
– Что это?
Джез ответила с набитым яичницей ртом.
– Офкуда мне фнать?
Мельком поморщившись, Доли быстро вернула на лицо улыбку.
– О, что, если это письмо от моего дедушки? В котором рассказывается больше о… – взгляд дварфийки метнулся к яйцу, и у неё внутри всё сжалось, – эм, его наследстве.
Отправителем значилась её мать, Джингрилин Баттербэкл.
Джез пожала плечами и продолжила есть.
– Мовет фыть.
Доли сломала печать и вскрыла конверт, не переставая улыбаться. От вымученной улыбки натянулась кожа на пухлых щеках, отчего выражение лица стало казаться искусственным, словно маска.
Не позволяя себе снять эту маску, Доли, пока вытаскивала пергамент из конверта, надеялась, что её мать просто отправила послание от дедушки… что-нибудь, что объяснило бы его поступок, и, возможно, инструкции, что ей делать со свалившимся на голову наследством. Одним словом, что-нибудь, что облегчило бы ей жизнь.
Но развёрнутый лист был исписан почерком матери.
Дорогая Долгрила,
Доли сглотнула ком в горле, увидев своё полное имя. Её родители были единственными, кто по-прежнему использовал его.