Снег и Шелк

— Хватит оскорблять память моих родителей! — Цзинь Сан рванулся, но путы держали крепко, и он, сделав над собой усилие, все-таки исхитрился подняться и гордо вскинуть голову. — Если тебе так нравится поливать кого-нибудь грязью, я внимательно тебя слушаю!

— Больно надо, — презрительно фыркнул правитель. — Клан Цзинь и так уже пал ниже некуда, а теперь еще и развалился. Но ты подумай: твой такой хороший, отважный и благородный отец умер в собственном доме от рук заговорщиков, твоя матушка умерла от обыкновенной болезни три года назад, а я до сих пор жив и даже сижу на троне северных земель. При том, что императору я не служил и не собираюсь. Уже тогда я говорил, что империя слаба, как старая кляча, и хромает на все четыре ноги. Чтобы объединить земли, нужна большая территория и сильный вождь.

Цао Юань развернулся на пятках, прошел вдоль стены и встал перед пленником лицом к лицу. Цзинь Сан был высоким, в свои семнадцать оказался одного роста с ним и мысленно порадовался, что может не смотреть на князя снизу вверх. Теперь правитель смотрел на него не с презрением, а с любопытством, как на очередной шарик вэйци, попавший к нему в руки. Куда будет его поудобнее поставить, чтобы захватить побольше территории на клетчатой доске?

— Я могу замучить тебя в яме с отбросами. Заморить голодом в подземном каменном мешке. Могу приказать казнить тебя и наслаждаться, как последний щенок клана Цзинь дергается в предсмертных муках. Но мы же оба понимаем, что так я не решу вопрос, кому принадлежит южная провинция Наньхэ. Поэтому, если ты согласишься служить мне, я верну тебе твои земли. Ты будешь править в провинции своего клана, южные крестьяне будут платить налог тебе, а ты — долю от него мне. Твой отец изначально сделал неправильный выбор и проиграл. Ты можешь поставить на единство наших земель и выиграть. Или, — он развел руками с напускным равнодушием, — можешь повторить судьбу своих родственников. Выбор за тобой.

Цзинь Сан опустил голову и незаметно сжал кулаки за спиной. Во время разговора внутри все время что-то дрожало, то ли страх, то ли гнев, то ли невозможная обида за себя и свою семью, и, когда князь Цао умолк, эта струна лопнула с протяжным звоном. Он бы заплакал, если был один. Со слезами легче жалеть себя и вздыхать о тяжелой судьбе. Но перед врагом всегда стоит держать лицо.

— Я тебе не слуга. Предать клан и императора ты меня не заставишь, — промолвил он тихо, но твердо, глядя правителю прямо в глаза. — И если мне суждено умереть, как мой отец, я горжусь тем, что был его сыном.

Цао Юань замер. Лицо его не изменилось, но глаза стали холоднее.

— Ну и Небеса с тобой, — произнес он как будто бы тоскливо. — Посмотрим, как тебе поможет твой император, за которого ты так рвешься умереть.

Он отвернулся, окончательно потеряв к пленнику интерес, и сделал знак страже. Двери распахнулись, и вошли его давние знакомые — капитан Дао Лян и Гун Ху, словно и вправду все это время подслушивали с другой стороны.

— Заберите его, — равнодушно махнул рукой Цао Юань. — Только не убивайте. Он нам еще пригодится.

Получив полную свободу, командир Дао отвел душу — не зря его родовое имя означало «нож». На этот раз пленнику досталось сполна: и за попытку бегства вместе с сестрой, и за гибель доброй половины отряда, и за все обиды, которые когда-то клан Цзинь так или наче нанес клану Цао. Они вдвоем били как все двадцать, словно бы продуманно и выверенно: каждый удар отзывался глубокой и долгой болью. Когда он переставал шевелиться, его окунали головой в ледяную воду, снова швыряли на каменный пол, пока пленник не лишился сознания, и это на время его спасло.

Дао Лян брезгливо поморщился и отшвырнул его к стене. Стражники подхватили и поволокли вниз, по бесконечным галереям и лестницам, и воздух вокруг становился все более густым и влажным, а тени сгущались. За последней дверью, обитой железом, его наконец бросили на связку отсыревшего бамбука.

Вскоре шаги смолкли вдалеке, звякнул ключ, и стало так тихо, что в голове звенело от этой тишины. Во рту снова появился железный привкус крови, а перед затуманенным взглядом все двоилось и плыло; Цзинь Сан закрыл глаза, откашлялся, выплевывая остатки горькой воды, и смог отдышаться лишь спустя долгое время. Все тело стало одной сплошной болью: правое плечо не шевелилось, колени ныли так, будто он на четвереньках полз по раскаленным углям, в груди все горело и кололо иглами при каждом вздохе.

Казалось, жизнь кончена. Его окружали три глухих каменных стены и четвертая — с толстыми прутьями решетки, темный коридор уходил вдаль и исчезал в темноте, единственным источником света была крохотная масляная лампа на стене, но толку от нее было чуть — только длиннее и страшнее становились тени, когда свет колыхался от малейшего сквозняка. В этой кромешной тьме едва удавалось разглядеть собственную бамбуковую подстилку. Цзинь Сан лежал, уставившись в потолок, и думал о том, как страшно и неправдоподобно должно быть умирать в семнадцать лет. Он обещал отцу сохранить провинцию, продолжить клан и позаботиться о сестре, но пока что выходило так, что и о себе он позаботиться не мог, а о свободе и борьбе пока не могло быть и речи. От досады он заскулил, прикусив губу, зажмурился, прогоняя из глаз предательски навернувшиеся слезы. Только бы сестренка встретилась с доктором Шэном и хотя бы у нее все было хорошо — от одной мысли о том, что над ней могли так же издеваться проклятые северяне, у него все внутри скручивалось в тугой колючий клубок. Однако вскоре усталость взяла свое, и он уснул, не в силах даже стереть кровь и грязь с лица. В темнице на грязном бамбуке, подтянув колени к груди и съежившись от холода, спал худой, бледный и измученный мальчишка, и в нем с трудом можно было бы узнать наследника великого клана.

Три следующих дня он не запомнил: они слились в одно непроглядное и тусклое марево, как воздух, дрожащий от жары. На холодных камнях и сырой траве он простудился, и его страшно лихорадило, бил озноб, донимал жар, недолгие минуты без сна сменялись провалами в беспамятство, и ему чудилось, что отец подходит, садится на колени рядом, касается его лба ласковой ладонью: «Вставай, Сан-эр, пойдем со мной. Вставай, я покажу тебе, куда идти».