Снег и Шелк

Глава 4

Бэйчань, город камней и снега, открылся перед ними на десятый день.

К этому времени дорога изрядно утомила всех, и на слабость пленника уже никто не обращал внимания, зато на него с любопытством косились все остальные жители города, иные даже останавливались, провожая взглядом лошадь, которой правил Гун Цзе, и обсуждали, бесцеремонно тыкая пальцем вслед.

Цзинь Сан мучился от жажды, потому что простой, чистой воды ему не давали, а того, что изредка Гун Цзе удавалось набрать для него — категорически не хватало, и от лихорадки, которая накатывала тяжелыми, удушливыми волнами озноба и жара одновременно. Несмотря на то, что в преддверии лета даже в северной столице было тепло, от ран и усталости его ци ослабла, все время бросало то в жар, то в холод, продирая ознобом по коже и раскаляя сердце до горячего шума в ушах. Впрочем, одно хорошо: командиру уже не было до него дела, он только изредка бросал на пленника скользящие, скучающие взгляды, только проверяя, жив ли он.

Командир торопился представить князю ценный трофей, поэтому отпустил всех, когда отряд вошел вглубь города, оставил при себе только братьев Гун. Старший был его верным помощником, младший — просто отвечал за пленника. Дворец вана Цао Юаня и сам напоминал неприступную скалу: сложенный из темного камня, с приземистыми, толстыми стенами, опоясывающими двойным кольцом. Над воротами развевались стяги северной провинции: черно-синее поле с красной полосой сбоку и красным иероглифом «Лед» посередине. В городе было тихо, и ветер трепал их с такой силой, что ткань хлопала и гудела, как боевые барабаны.

Самые главные двери оказались выше любых дверей, который Цзинь Сан когда-либо видел. Искусные мастера вырезали их из дорогого черного дерева и украсили золотыми инкрустациями — волки, бегущие по спирали. Двое угрюмых стражников отперли ворота, и остатки военного отряда во главе с донельзя довольным собой Дао Ляном вошли внутрь. Юноше связали руки за спиной и, держа за локти, потащили вверх по лестнице: каменные ступени казались бесконечными, каждый шаг отзывался болью в коленях и босых ступнях. Однако все когда-нибудь заканчивается; закончился и этот трудный подъем, и, наконец, командир и Гун Ху ввели его в тронную залу.

На тронном возвышении красивая наложница в розовом ханьфу наливала чай и раскладывала на блюде незнакомые разноцветные кубики, но вану Цао Юаню не было никакого дела ни до чая, ни до заморских сладостей, ни до красивой девушки. Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и смотрел, как из-за горного хребта на город наползает тяжелая синяя туча. Весна была уже в самом разгаре, однако на севере каждый день ожидали снега.

Князь оказался высоким, сухопарым человеком лет пятидесяти с круглым, гладко выбритым лицом. Его гладкие черные волосы будто посеребрило инеем, но не от старости — он был не стар еще, но корона провинции оказывается тяжелой для любой головы. Одежда у князя выглядела сдержанно, но дорого: струящийся красный ханьфу с белыми оторочками и широким шелковым поясом, золотая шпилька в гладко зачесанном узле.

— Оставьте нас, — проговорил правитель северных земель, не оборачиваясь, и его голос прозвучал под высокими сводами глубоко и вкрадчиво, как гул мощного водопада.

Командир и его спутник бросили пленника на пол, вздернули на колени и отступили за дверь, но он отчего-то чувствовал, что они не ушли и ловят каждое слово за стеной. Цзинь Сан разглядывал трещины на плитах каменного пола. Положение было донельзя унизительным, и в те минуты он ненавидел и князя, и капитана, и самого себя, однако помнил, что не стоит показывать свою слабость врагу — тем легче ему будет надавить, тем больше он будет уверен в собственном превосходстве.

Князь Цао Юань подошел вплотную, так, что юноша увидел до блеску вычищенные носы его сапог. Поддел его подбородок узким коротким клинком и повернул голову из стороны в сторону, разглядывая, словно занятную вещь.

— Ты похож на мать, — наконец изрек он, медленно опуская клинок, но тут же прижал лезвие к шее. Цзинь Сан вздохнул коротко и судорожно, не отводя глаз от его сильной и ловкой руки. — Такой же хорошенький и мягкосердечный. Как жаль, что добрые долго не живут.

— Не тебе судить о моей матери! — вскинулся Цзинь Сан. — Грязный трус, ты отсиделся за стенами, пока твои люди сражались!

Вместо ожидаемого удара князь Цао вдруг усмехнулся, презрительно дернув верхней губой.

— Скажи, если можно пожертвовать солдатом, станешь ли ты подставлять под удар генерала?

Цзинь Сан ничего не ответил. С одной стороны, князь Цао был безусловно прав: жизнь высокопоставленных чиновников, генералов и ванов, несомненно, дороже жизни простых крестьян и воинов, и даже если придется выбирать из одного чиновника и десятка солдат, то император, скорее, выберет послать на смерть солдат. Но с другой стороны — плох тот правитель, который не знает своих подданных, и еще хуже тот правитель, который сам никогда не был подданным. Дети обязаны почитать родителей, но если родители покажут им хороший пример, относясь с уважением к старикам и предкам — они будут делать это с куда большей охотой и искренностью. Если правитель сам сможет повести в атаку, выиграть битву, не боясь огня, стрел и свистящих камней, если он делит трапезу с солдатами и не гнушается быть с ними и в праздник, и в тяжелых условиях — солдаты ему доверяют и уважают, а без уважения в войске не будет никакого порядка. Так учил отец и так было всегда, но Цао Юань наверняка умел заставлять и приказывать по-другому.

Князь тем временем отошел к окну, заложив руки за спину, задумчиво посмотрел на туманный город. В его фигуре не было картинной идеальности, и, если бы не обстоятельства, юный наследник не считал бы его своим врагом.

— Я невольно сам себе напомнил о твоей матери, — неожиданно тихо и глухо проговорил он. — У нее были такие же глаза, и она точно так же, как ты сейчас, хмурилась, когда грустила или злилась. Я помню ее еще с тех пор, когда ты доживал свою предыдущую жизнь. Она была самой красивой невестой западного княжества. Я сватался к ней и привозил богатые дары, но она выбрала твоего никчемного отца…

— Мой отец был великим человеком!

— Уже слышал, — поморщился князь Цао. — Не спорю, может быть, он был смелым, но еще он был непроходимым глупцом. Верил в то, что провинции могут жить мирно, причем все пять. Служил старому императору, пока сам не захлебнулся кровью. Женщины любят героев. И просто обожают благородных дураков.