Опасная близость

Глава 23

Есеня

Дом семьи Шуйко стоит в стороне от остальных. Изба старая, косая, с провалившимися наличниками, из под грязно-красной краски проступает седое дерево. У крыльца — груда мокрых дров, ржавая лопата, ведро с чёрной водой, в которой плавает какой-то гигантский жук. Я отпускаю ладони с забора, спрыгиваю вниз. Еще раз смотрю на закрытую калитку, возвращаюсь к машине и несколько раз сигналю.

Дверь отворяется с тяжёлым скрипом, и в проёме появляется женщина — плотная, широкоплечая, в выцветшем халате и надетой поверх него старой телогрейке. На ногах бурки, перетянутые верёвкой, волосы собраны в тугой пучок, из которого выбились пряди, серые, как пепел. Лицо круглое, красное, но глаза живые, внимательные и настороженные. Она смотрит на меня без удивления, будто ждала.

— К кому? — спрашивает она хрипло, но без враждебности.

— Следственный комитет, — привычным жестом демонстрирую ей свою корочку.

Она идёт мне открывать, запускает внутрь. Я захожу во двор, и в меня тут же врезается хаотичная груда кошек: две или три взрослые и штук десять маленьких, разных цветов и размеров.

— Вот ведь! Одолели! — сокрушается женщина.

Она пропускает меня первой, распихивает кошек буркой и хлопает дверью.

— По какому вопросу? — басит мне в спину, не дожидаясь пока мы куда-нибудь присядем.

Мне нужно видеть ее глаза, поэтому отвечаю не сразу, сначала останавливаюсь возле кухонного стола, потом оборачиваюсь. Я обещала себе в этот раз подходить к делу с более холодной головой.

— Шуйко Дарья Дмитриевна здесь проживает? — спрашиваю спокойно.

— Ну, здесь, проживала, — женщина растирает руки о края халата, скидывает с себя телогрейку и вешает её на спинку стула.

— Как я могу с ней поговорить?

— А по какому вопросу? — она щурится.

— Вы писали заявление о её пропаже, позже сообщили, что Дарья нашлась, вас просили подъехать вместе с ней и дать объяснительную. Но вы этого не сделали.

— Она здесь больше не проживает, — хмыкает Шуйко, — Куда давать-то?

— Дарья может написать его по новому месту жительства, — тут же нахожусь я, — Продиктуйте мне её телефон, я свяжусь с ней сама.

— Нету у меня, — бегло говорит женщина, — Не общаемся. Уехала она.

— Куда?

— Не знаю. Сказала замуж вышла, ребенка родила…

— Брехня! — тут же давлю я.

От этой матери идёт совершенно другая энергетика, злая и колючая, так что могу себе позволить.

— В базах нет записей, что Дарья выходила замуж или рожала детей.

Вообще-то, это чистой воды пиздеж, естественно эту информацию я не проверяла, но держусь уверенно.

— В заявлении вы писали, что у Дарьи не было причины убегать из дома, она была слишком легко одета и не взяла с собой личные вещи или деньги.

— И что? — нагло говорит женщина, глядя мне прямо в глаза, — А потом позвонила и сказала, что с ней все хорошо, чтобы её не искали.

— Не вспомните когда?

— Не вспомню, — она цокает.

— Зато я вспомню. Через неделю после того, как убили вашего соседа Кравченко. Громкое событие для такой маленькой деревушки, не правда ли? Как тут забыть?

При упоминании Кравченко тут же меняется. Красное лицо становится ещё красней, рот схлопывается в тонкую полосу, брови злобно морщатся. Я считываю каждое микродвижение ее мимики и прихожу в ещё больший ужас.

— От меня вы что хотите? — хмыкает Шуйко, — Вы — полиция, вы и ищите!

— Так мы ищем! — возмущаюсь я.

— Ахахахаха! — из неё вырывается какой-то очень громкий, гортанный и очень пугающий хохот, — Знаю я, как вы ищете! Совершеннолетняя? Совершеннолетняя! Паспорт с собой? С собой! Сбежала из глуши навстречу новой жизни!

— Не обобщайте, если у вас здесь никому ничего не надо — это ещё ни о чем не говорит! — хмурюсь я.

— Да все вы одинаковые! — гаркает Шуйко.

— Поэтому будем звонить Сергею Корневу? — я сверлю её свирепым взглядом, — Пусть приедет и разберется не по закону, а по справедливости?

— Не знаю, кто такой, — Шуйко отводит от меня грозный взгляд. Но я вижу, что она прекрасно знает, кто он такой.

— Очень известный в узких кругах филантроп! — рычу я, — За тебя сидит, мамаша! Хоть бы шерстяных носков ему навязала и отправила. Или чиркнула письмо… Неудобно как-то получается…

— Чего? — очень показушно вскрикивает женщина.

— За здравие стоит? — я киваю головой на небольшой трельяж. В рамке фотография совсем молодой девчонки со светлыми волосами. Рядом в рюмке стоит незаженная церковная свеча.

— А как же! — Шуйко смотрит на меня, как на врага народа, кажется, вот-вот бросится.

— Не стыдно? — я отвечаю ей тем же взглядом, — Твоя же дочь. Даже могилы нормальной не будет, а тебе — лишь бы под следствие не попасть.

— Что несешь, соплячка? — Шуйко становится совсем пунцовой и раздувается в размерах в несколько раз.

— Это ты Кравченко убила! — уверенно говорю я и пячусь, — Много ударов. Со спины. Под шумок сообщила, что дочь нашлась, чтобы у тебя мотива не было. Может быть и связали бы, но там уже Корнев нашелся.

— А ты докажи! — шипит Шуйко.

А что мне доказывать? Все ясно, как белый день. Ещё до того, как я вошла в дом. У крыльца, около стопки влажных дров, рядом с ведром с жуком, стоит новенький топор. Современный. Дорогой, туристический. Ставлю руку — походный топор Корнева, для поисковых экспедиций. А её старый, деревенский лежит в вещдоках.

— Ну сколько тебе дадут? — смотрю на неё, скорбно сводя брови, — Пять-семь лет женской колонии? А может и оправдают, если ты запросишь присяжных. Там все взрослые люди, у всех дети… А Корнев из-за вас никогда не выйдет… Ты понимаешь, нет? У человека больше нет жизни, и уже не будет. Неужели настолько страшно взять на себя свою ответственность?

Молчит, дуется, думает о чем-то.

— У меня сын инвалид, — Шуйко говорит медленнее и спокойнее, — В больнице сейчас, на реабилитации. Кто за ним будет смотреть?

— Ну почему же ты просто не сдала Кравченко полиции? — возмущено причитаю я, — Как ты могла? А если это не он?