Страница 43 из 70
— Не смогла, — она быстро мотает головой, — Он это, он! Времени много уже прошло, а он встретился мне, остановился, посмотрел… Знаешь… Как зверь… — её голос срывается, — Улыбнулся злорадно. Люди так не улыбаются. Как дьявол. С насмешкой над моим горем. Спросил, не нашлась ли Даша. А глаза — прямо горели. Лицо противное, сальное. Я все места не могла себе найти, представляла, что моя Дашка чувствовала, как страшно ей было, больно. Рыдала, а потом дождалась темна, и …
В голове что-то противно пищит, чувствую, как с каждой секундой в ней расползается мутное, вязкое пятно. Осознание. Которое невозможно принять.
— А Корнев откуда взялся? — я прикладываю руку к губам, вздыхаю, отвожу взгляд к окну.
— Сама позвонила. Не знала кому звонить. Он же приезжал Дашку искать, звонил потом, интересовался новостями. Неравнодушный такой, много со мной разговаривал. С ним ещё друг был, полицейский. Я хотела сдаться. А они приехали, и … Пожалел он меня что ли… Ваньку пожалел. Он же маленький ещё, восемь лет...
Из меня вырывается горький, обреченный всхлип. Я присаживаюсь на старый, узкий диван, прикрываю лицо руками. Мне очень её жалко, как и её маленького Ваньку, не смотря на то, что мы только что друг на друга орали. Я прекрасно понимаю ее чувства, которые с годами не притупляются. Мои чувства с самого начала подсказывали мне, что судя по травмам — мотивы глубоко личные, даже у неравнодушного мстителя таких быть не может. Даже если это не Корнев, а Лёха или кто-то вроде него. После разговора с Королёвой я была уверена, что она принимала участие в ликвидации, но я думала, что Корнев ей помогал. Заманивал, держал… А теперь я сомневаюсь, присутствовал ли он при этом процессе, или ему просто позвонила убитая горем женщина в панике, как единственному человеку, который был неравнодушен к её беде. А они с Лёхой просто помогли замести следы.
До меня только сейчас доходит смысл происходящего. Чтобы вытащить Корнева, мне нужно переложить ответственность на других людей. Было бы замечательно, если бы виновными оказались Лёха, Черненко или Хромуля. Да кто угодно! Только не убитые горем родители, которые и так одной ногой в аду. Я видела только двоих, и пока не знаю, что происходит в остальных семьях. Есть ли там ещё дети, есть ли отцы? Куда они отправятся, если задержат мать?
Чувствую, что кислорода в легких так мало, будто кто-то сжал грудь ремнем, и глубоко хватаю ртом воздух. Горло сжимает судорогой. Слезы крупными горошинами текут мне в ладони. Пытаюсь вдохнуть, но получается какой-то короткий всхлип, похожий на сиплый, лающий кашель. Пальцы дрожат, в глазах темнеет. В груди что-то скручивается, словно что-то вцепилось в меня изнутри и тянет вниз.
— Девка, ты чего… — голос Шуйко доносится над ухом. Такой же нервный и взвинченный, но сейчас мне не до неё.
Ничего. Я не понимаю, что мне делать. Как я ему помогу? Как я посажу всех этих людей?
Воздуха совсем нет. Кажется, я сейчас задохнусь от злости, жалости и этой безысходной, тупой усталости, что застряла где-то между рёбер. Мир вокруг плывёт. Мелькают образы: топор, фотография девчонки, свеча в рюмке, красное лицо Шуйко, Корнев за решёткой, его взгляд, и все фразы которые он мне говорил, когда просил ничего не ворошить. Крики, опознания, следственные эксперименты, очные ставки, первый поцелуй через решетку, признания в любви, красные тапочки Королёвой, руки ошпаренные маслом над сковородой с кусочками курицы, последний поцелуй через другую решетку, запахи еды и сырости, гудящая лампа.
Колени вибрируют и трясутся, я опираюсь ладонями в шершавую поверхность дивана и оседаю на пол. Я не чувствую тела — только дрожь. Воздух сжимается в ком, который невозможно проглотить. Легкие не слушаются. Вдох короткий и прерывистый, выдох как звонкий стон. Плечи ходят ходуном, горло режет изнутри. Я не плачу — я разрываюсь. Слезы льются без звука, горячие, солёные, будто сквозь кожу, до самого мяса. Из груди вырываются какие-то обрывки дыхания, всхлипы, звуки, которые нельзя описать словами. Это не крик — это сдавленное, беспомощное хрипение, когда тело не выдерживает того, что не может выразить.
— Эй, что с тобой? — говорит Шуйко, теперь совсем тихо, как будто боится меня тронуть. Рядом со мной скрипит половица.
— Не могу больше, не могу… — бормочу я.
Я втягиваю голову в плечи, закрываю лицо руками. А перед глазами всё ещё плывут образы.