Страница 41 из 70
Деревня будто вымерла, но не до конца: где-то вдалеке скрипит калитка, глухо хлопает железный лист на крыше. У одного из домов стоит старенькая баня, из трубы тонко вьётся дым — кто-то ещё живёт. В каждом перекошенном окне — отражение другой эпохи: занавеска, кукла без головы, ржавая кастрюля. Где-то протяжно мычит корова, за моей машиной плетется молодой пёс с худым брюхом. Дом Кравченко последний на улице, у самого леса. Крыша просела, на деревянных стенах облезла зеленая краска, от крыльца остались три гнилые ступени. Слева — сарай, дверь которого держится на одной петле. За ним — поле, переходящее в тёмную стену деревьев.
Глушу двигатель, выбираюсь наружу, разминаю шею и тело и иду в сторону дома. Под ногами хлюпает грязь. Я обхожу постройку, всматриваюсь в окна. Внутри темно. Через трещину в стекле можно разглядеть мебель и валяющиеся на полу тряпки. Дверь в дом не заперта. Я толкаю её плечом, петли жалобно ноют. В нос бьёт запах гнили, плесени и сырости. Я включаю фонарик. Луч скользит по стенам, цепляется за вещи: у двери старые валенки, облупленный таз с ветошью, ведро без ручки. В углу что-то шуршит. Я дергаюсь, когда из него вылетает жирная крыса и быстро скрывается под кроватью. Выдыхаю, иду дальше. Стол у окна, на нём посуда, на полу битые стекла. На клеенчатой скатерти кольца от стаканов и засохшие крошки. На стене — пожелтевший календарь с голой женщиной. Пол неровный, скрипит. У тумбочки куча мусора — скомканные газеты, обломок табурета. Луч фонарика ловит еще одно серое тельце, которое юрко проскальзывает под шкаф. За ним ещё одно. Я прислушиваюсь — в тишине слышно, как они шуршат где-то под половицами. Это единственный звук, кроме моего взволнованного дыхания.
В соседней комнате кровать с продавленным матрасом, подушка без наволочки, на полу кружка с запёкшимся налётом. Возвращаюсь в кухню. У печи в полу виднеется квадратный люк. Невысокий, но заметный. Деревянная крышка, тёмная от влаги. Тяну её вверх, под новый скрип, лицо тут же обдает влажным, зловонным холодом. Фонарь выхватывает тонкие, металлические ступени. Спускаюсь осторожно, чувствуя, как запах земли и гнили усиливается. Потолок низкий, пол утопает в слежавшейся грязи. В углу полка из неструганых досок, на ней ящики, стеклянные банки, проросшая, гнилая картошка. Мыши и здесь, я вижу как мелькают тени и слышится лёгкий шорох и писк. Подхожу ближе. Провожу фонариком по полке, медленно, сверху вниз. Дышится очень тяжело, стараюсь задерживать дыхание. В самом конце стеллажа, между гнилым картофелем и куском гнилой тряпки — несколько длинных, светлых волосков. Слишком длинных, чтобы принадлежать животному. Зацепились за торец доски. Отрываю один, аккуратно отправляю его в прозрачный кармашек картхолдера. Остальные — пусть остаются здесь.
Так же осторожно выбираюсь назад. Воздух становится чище с каждым вдохом, но в лёгких всё ещё стоит затхлость погреба. Делаю пару шагов к двери и выдыхаю. На улице пахнет поздней осенью. Спокойной и тихой. От резкого перепада немного кружится голова. Я прислоняюсь к стене дома, накидываю капюшон, вдыхаю глубже. На краю двора стоит яблоня. Полусухая, заросшая, ветви туго переплетены. На ней висят редкие яблоки — поздний сорт, зелёно-жёлтые, плотные, с тёмными точками на боках. Подхожу ближе, выбираю одно — повыше, с пятном ржавчины. Тянусь, срываю. Хруст ветки звучит особенно звонко, ладонь холодит.
Выхожу из калитки, медленно бреду к своей машине, рассматривая спокойный, безмятежный рассвет. Облокачиваюсь поясницей на капот и вгрызаюсь зубами в яблоко. Сок мгновенно брызжет на губы — кислый и терпкий. Жую, глядя на просыпающееся небо. Я тоже хочу яблоневый сад. Если у меня получится вытащить Корнева — уйду из профессии, чтобы жить, не видя этого дерьма. Посажу целое поле яблонь, буду гнать сидр и разрешу Корневу называть меня заей.