Опасная близость

Глава 13

Сергей Корнев

— Граждане осужденные, выходим из машины. Головные уборы — надеть! Напоминаю, при попытке побега или нападения, оружие будет применяться без предупреждения! — грозно чеканит голос ФСИНовца.

В автозаке ледяное спокойствие, такое же, как ветер бьющий в стальную, серую обшивку. Смотрю на лица своих соседей и сразу понимаю, что такое путешествие им предстоит не впервой, так же, как и мне. Нас выводят по очереди, меня — четвертым. Ведут под руки до вагона. Рядом никаких гражданских, только сотрудники и собаки. Наш вагон стоит на отдельных путях, чтобы не было возможности случайно с кем-нибудь встретиться. Прицепят его потом.

Меня передают в другие руки и ведут в тюремное купе. Здесь всё как дома — узкие нары и решетка. Никаких матрасов, подушек, нет привычного поезду столика и нет окон. Но этот вагон намного лучше того, в котором я ехал в Соликамск, он значительно новее. В прошлый раз я чилил в стандартном Столыпинском. Стояла жуткая вонь и жара, не смотря на конец осени. Поезд топили, он был забит битком. Я ехал с каким-то фраером, который жутко кашлял и чесался, думал, что подхвачу от него какое-нибудь смертельное заболевание, но бог миловал. В прошлый раз в купе нас было шестеро, не смотря на стандартные четыре полки, теперь — троё. Соседи — кайф: молодой торчок, которого судя по всему до сих пор куматозит, либо от ломки, либо от истерики, и старый дед с татуированными пальцами и очень противной, надменной мордой. Нижние полки уже заняты. Я сажусь рядом с торчком молча, слушаю суету в соседних отсеках.

— Слышь, а тебя здороваться не учили? — высокомерно произносит старый.

Я качаю головой и усмехаюсь краем губ.

— Здороваться я умею, только не со всеми считаю нужным, — отвечаю спокойно, даже лениво.

Дед прищуривается, барабанит пальцами по колену. Наколки старые, синюшные, видно, что ещё лагерные.

— Ты, фраер, язык-то придержи. Тут не улица, не кабак. Тут свой закон.

Торчок дергается, шипит, что у него раскалывается голова, и это жутко нервирует деда.

— Молчи, шавка, — бросает ему резко.

Я откидываюсь к решётке, скрещиваю руки на груди. Едва слышно выдыхаю. Уххх. Как же я ненавижу эту падаль.

Немного подаюсь вперед, бросая на него надменный, брезгливый взгляд.

— Слушай, старый, лучше отъебись. У меня слабые нервы и тяжелый кулак. Могу оформить тебе телепорт к праотцам.

— Смелый… — цедит он, но голос уже не такой уверенный, в нём появляется осторожность. — Ну посмотрим — насколько.

Ой, пиздец! Напугал ежа голой жопой! Нас обшмонали так, что пронести с собой что-то опасное — нереально, а голыми руками он мне ничего не сделает.

Поезд стоит долго. Думаю, мы опять будем добираться ни одни сутки, собирая по городам других осужденных, это бесконечный процесс: отцепляют, прицепляют. Хотя, возможно, всех уже набрали и мы поедем экспрессом. Пока выдан только один паек. В полупустой сумке мотыляется бутылка. На этот раз я учёный. В туалет водят раз в сутки, в остальное время — делай, что хочешь. Не знаю, законно ли это, но у конвоиров был прекрасный ответ: «Нам что заняться больше нехуй, каждые пять минут вас поссать водить?». В целом, дорога должна быть нормальной, если дед или торчок не начнут чудить. Сидишь и едешь. Мы законсервированы, как в банке. Двери на станциях не открываются, прохода к нашему вагону нет.

На дорожку Есеня оставила мне смачный засос на запястье, совершенно профессиональный: один в один — синяк от чужого пальца. А я ей — засос на шее: один в один — засос на шее. Она человек свободный, ей можно. А дальше-то что?

Всё уже скатилось в глубокую задницу. Мне нужен план «Б», а голова не варит, ни у меня, ни у «Эльзы». Вот кто догадался отправить мне именно Есеню? Ведь всё так прекрасно шло, и отпечатки сохранились, и ДНК нашли. Мне подошел бы абсолютно любой следователь, главное — мужик. Она ещё и мутит что-то, про два новых эпизода не говорит, и мне приходится делать вид, что я ничего не знаю. Как мне теперь её сплавить, если я слишком сильно хочу её видеть? Даже если я уговорю её отказаться от дела, больше видеть я её не смогу.

Ведь всё должно было быть не так. Планировалось, что найдут мои следы, дернут меня в Москву. Мне должны были оставить ствол и тачку, рядом с «местом преступления», куда меня привезли бы на следственный эксперимент. Риск один к трем: пристрелят, свалю, не пристрелят, но поймают, и я вернусь к своему пожизненному. В кого мне стрелять на следственном эксперименте? В Есеню? Я не собирался никого убивать, но я не смогу её ранить, да и вообще не смогу стрелять в кого-то другого, если она стоит рядом. Это же надо быть полным идиотом, чтобы думать, что меня кто-то не ударит по руке или не скрутит, и пуля не отлетит куда угодно.

Меня бы устроили только первые два варианта развития событий, потому что у меня больше нет сил находиться в этом месте и с этими людьми. Особенно, теперь.

Жалею ли я, что всё взял на себя? Сейчас — да, а тогда казалось, что идея совершенно прекрасная. А ведь можно же было чистить «место», как в первые два раза, и никто бы нас не нашёл. Вспоминаю, как специально ляпал пальцами всё подряд, чтобы меня поймали на третьем, хочется вернуться в тот день и откатить всё назад. Все равно нашли не сразу, и вообще связали в одну серию только после четверного эпизода. Хотя, чему я удивляюсь? Ведь всё через жопу… Не каждое преступление можно раскрыть, не каждого преступника поймать. «Эльза» — тупица, не понимаю, зачем нужно было притягивать к делу Семёнова, Есеня сразу чухнула, что гибнут неслучайные люди. Не понимаю, как уговорить её не копать… В «Лебеде» вроде выходило. Но там я не сильно заморачивался, слишком быстро и резко снесло крышу. Удивительно долбанутая женщина. Думаю о ней, и сжимаются челюсти. Почему же она встретилась мне сейчас? Не раньше, чтобы отговорить меня, не позже — в роли какой-нибудь доярки в небольшом селе, где я бы отсиживался в первое время. Сейчас…Написал Эльзе, что пока у нас отбой. Дальше — понятия не имею.