Страница 61 из 81
давайте всё-таки постараемся. Никаких операций пока не требуется, мы вас понаблюдаем, если
что-то изменится, будем реагировать по факту.
– А… антибиотики… – девочка кривится, в глазах слёзы. – Я, значит, не смогу кормить… –
всхлипывает, уже готовая разреветься. – И так всё пошло не так, с этим кесаревым… а теперь
вообще…
– Будешь плакать, совсем молоко уйдёт, ещё хуже! – говорю чуть строже, но ласково, переходя
на ты. – Нам сейчас важно тебе здоровье сохранить, чтобы ты поправилась и со своим малышом
вместе могла выписаться! А грудное можно будет и чуть позже наладить, если сейчас будешь как
следует сцеживаться.
Киваю Софье, та понимает меня без слов, выглядывает в коридор, зовёт медсестру.
– Неонатолог к тебе придёт, всё объяснит, – говорю, снова обращаясь к девочке. – Но важно,
чтобы ты не лила слёзы, а слушала! Тогда всё получится! Договорились?
– Ага, – шмыгает носом молодая мамочка.
– Вот и отлично, – погладив её по плечу, выхожу из палаты.
Историю расписываю сама, дополнительно нахожу Семёна, советуюсь с ним, как лучше отразить
все особенности. Не то чтобы мне это было по-настоящему нужно, но, во-первых, корона с
головы не упадёт задать вопрос терапевту, который знает своё дело и который, собственно, и
обратил наше внимание на нетипичное течение этого «кровотечения». Ну и во-вторых, этим я
стараюсь показать, что в наших рабочих отношениях ничего не изменилось. И, кажется, Семён
понимает. Во всяком случае, поговорить нам удаётся нормально.
К вечеру становится окончательно понятно, что мы не ошиблись. Давление держится,
температура чуть снижается, повторное УЗИ показывает ту же картину, без ухудшений.
Не идеально – но и не катастрофа.
В конце концов оставляю Софью Андреевну с чёткими указаниями и, наконец, иду к себе в
кабинет.
Хочется посидеть в тишине, хоть недолго. Выходной, называется…
Но дверь открывается почти сразу.
– Жива? – спрашивает с порога Костя.
– Куда я денусь, – усмехаюсь устало.
Он закрывает за собой дверь, подходит ближе и кладёт на стол распечатки.
– Пришли результаты твоих анализов, Лар.
Я смотрю на листы, но не беру их сразу.
– Ну? – спрашиваю, не отрывая взгляда от его лица.
Костя не спешит отвечать. Придвигает стул, садится напротив, разворачивает распечатки к
себе, пробегается глазами ещё раз. Уже ведь посмотрел наверняка! Что, там могло измениться
что-то за последние тридцать секунд?!
– Так, – говорит наконец. – Смотри.
Подвигает ко мне один из листов, проводит пальцем по строчкам.
– Общий анализ. Лейкоциты чуть выше нормы. Не критично, но есть. Формула сдвинута… –
замолкает на секунду, – скажем так, в сторону реакции. Не специфично.
– Это может быть что угодно, – пожимаю плечами, Костя кидает на меня взгляд.
– Да. Вот ещё, здесь повышение, – его палец останавливается на следующей строчке. –
Биохимия. Печёночные чуть-чуть пляшут, но тут я бы на тебя не наезжал… – смотрит на меня. –
Это как раз может быть реакцией на вчерашний алкоголь.
– Я же говорила, что это из-за алкоголя!
– Лар, – он не раздражается, только чуть качает головой, – алкоголь может дать вот это, –
постукивает пальцем по строке, – но он не увеличивает лимфоузлы и не трогает селезёнку.
– Ты же сам сказал – не критично!
– Я сказал, да… но это не идеально. И мне это не нравится. Особенно в сочетании с картиной,
которую я видел на УЗИ.
Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки.
– Прекрасная формулировка, Константин Альбертович. «Мне не нравится». Очень информативно.
На меня вдруг накатывает страх. Липкий, противный, такой, что хочется убежать, спрятаться –
залезть к нему на колени, прижаться, и чтобы он сказал, что всё в порядке и всё будет
хорошо.
Давлю в себе порыв, прикусываю язык. Я же не ребёнок! Я справлюсь!
– Кость, давай честно и как на духу, – решительно подаюсь вперёд, глядя на него прямо,
глаза в глаза. – Ты подозреваешь онкологию?
– Лар…
– Врать мне не надо! Тем более, что я всё равно пойму!
– Это может быть вирус, – говорит Костя мягко. – Может быть реакция на какую-то инфекцию,
которую ты на ногах перенесла и не заметила. Может быть банальная реактивная лимфаденопатия.
В эту картину может укладываться многое.
– А может не укладываться, – произношу тихо.
Он не отвечает сразу. Просто смотрит на меня.
– Может, – кивает наконец. – Но, Лар… у меня нет данных, чтобы утверждать, что это что-то
серьёзное.
– Но у тебя нет данных, чтобы это исключить, – добавляю.
Константин открывает рот, чтобы что-то сказать, но запинается.
– Да, – кивает после паузы.
Вот за это я его всегда и… любила. И уважала. И бесилась одновременно. За эту честность.
Иногда жёсткую, иногда почти жестокую… За эту прямоту без увиливаний, там, где она
действительно нужна.
Эта его прямота принесла нам обоим много сложностей в прошлом и в нашем браке. Но именно
она и позволила сохранить относительно человеческие отношения. Парадокс… то, что
одновременно разрушает и созидает.
С другой стороны, в каждом человеке это есть, так ведь?
Несколько секунд мы молчим, а потом я наконец спрашиваю:
– Что дальше?
Костя сразу оживляется, как будто только этого и ждал.
– Сделаем расширенную биохимию, посмотрим ферритин, ещё кое-что…
Перечисляет мне анализы, и я по ним почти сразу понимаю: да, он хочет исключить онкологию.
Страх продолжает концентрироваться где-то в глубине под рёбрами, в животе, но я не даю себе
расклеиться. Не сейчас. Даже если что… я справлюсь. Всегда справлялась – и с этим справлюсь.
– Лара, – слышу негромкое и понимаю, что механически кивала на его слова, толком не
вслушиваясь.
– Я… поняла, – встаю из-за стола, и Костя поднимается следом. – Я… знаешь, что-то устала.
Поеду домой.