Страница 39 из 81
А дальше ещё «лучше» – появляется этот Семён. Весь такой «дорогая, ты забыла, у нас сегодня
дата». И я стою, слушаю, как он это говорит, и у меня внутри всё проваливается, потому что
на него Лара голос не повышает. Не посылает этого червяка. Не одёргивает. Значит, и правда
что-то у них есть. И не вчера началось.
Хотя какое я имею право вообще об этом думать?
Никакого.
После этого мы с Ириной поехали ужинать. Я не хотел, но отказаться в лоб в тот момент
значило бы устроить ещё одну сцену, а у меня и так хватало впечатлений.
Ресторан выбирает она. Мне настолько безразлично, что предоставляю ей полную свободу.
В итоге мы оказываемся в каком-то спокойном месте. Полумрак, хорошая винная карта и
официанты, которые умеют быть абсолютно незаметными. Ирина садится напротив меня, улыбается
так, словно у нас не спонтанный ужин после рабочего дня, а давно согласованное свидание.
Мне от этого хочется только одного – провалиться сквозь пол.
– Вы всё ещё не здесь и не со мной, – замечает она, перелистывая меню. – Где-то очень
далеко.
– Тяжёлый день, – отвечаю, даже не притворяясь заинтересованным.
– У вас каждый день тяжёлый. Но сегодня вы особенно… отстранены.
Подходит официант. Она заказывает быстро, уверенно, явно бывала тут не раз. Я машинально
говорю, что буду то же самое, только без десерта. Мне сейчас хоть картон положи на тарелку –
разницы не почувствую.
Ирина дожидается, когда мы снова остаёмся в одиночестве, потом наклоняет голову.
– Это из-за неё?
Я поднимаю глаза.
– Простите?
– Не надо, Константин, – голос мягкий, почти ленивый. – Я же не слепая. И не девочка.
Если она всё понимает, то какого чёрта?..
– Вы преувеличиваете собственную проницательность, – говорю холодно.
– Возможно, – она улыбается, не обижаясь. – Но не настолько. Когда мужчина ужинает с одной
женщиной, а смотрит при этом так, словно мысленно спорит с другой – это довольно заметно.
Я молчу, потому что возразить мне особенно нечего. Права ведь она.
Весь этот чёртов вечер у меня перед глазами Лара. Как стоит в коридоре административного
корпуса. Как смотрит на меня. Как сжимает губы. Как уходит. И меня на секунду накрывает
жгучим желанием встать, плюнув на всё, и поехать к ней.
Немедленно.
– Ваша бывшая жена вас цепляет, – говорит Ирина.
Не спрашивает. Констатирует факт.
Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на неё в упор.
– По-моему, мы пришли ужинать, а не обсуждать мою личную жизнь.
– А это ваша личная жизнь? – улыбается Ирина.
– Нет, это моя рабочая жизнь.
Лжец.
Приносят еду. Она берёт вилку, делает глоток вина, говорит что-то про соус, про шефа, про
последние перестановки в департаменте. Я отвечаю в нужных местах, киваю, даже поддерживаю
разговор, но слышу себя как будто со стороны.
И всё отчётливее понимаю: я не хочу здесь быть. Вообще.
Не хочу быть рядом с этой женщиной. Не хочу понимать её намёки и замечать этот взгляд, в
котором сквозит уверенность в том, что её отвергнуть невозможно.
Потому что всё во мне давно и глупо завязано на другой женщине. На моей жене. Бывшей – по
документам. Только мозгу и телу на это плевать. И от этого понимания внутри делается только
хуже.
Ирина тянется за бокалом, как будто случайно касается моей руки.
– Вы даже не замечаете, что я с вами флиртую, – говорит с лёгкой насмешкой.
– Замечаю.
– И?
– Ирина Сергеевна, – говорю наконец, ставя бокал, – давайте не будем усложнять.
Она замирает. Едва заметно, но всё-таки.
– Вот как, – произносит после паузы. – А мне казалось, между нами всё уже достаточно
упростилось.
– Вам показалось, – отвечаю устало. – Простите. У меня действительно был тяжёлый день.
Голова раскалывается. Завтра рано вставать. И… – на секунду прикрываю глаза, подбирая слова,
чтобы не прозвучать совсем уж по-свински, – я не хочу давать повода думать, что этот ужин
означает больше, чем он означает.
Она смотрит на меня внимательно. Очень внимательно. Потом спокойно улыбается. Немного
слишком
спокойно.
– Разумеется, – говорит ровно. – Я ценю честность.
Ложь.
Не ценит она сейчас ни черта. Я это знаю, и она знает.
– Спасибо за понимание, – отвечаю, уже зная, что понимания там как раз нет.
Есть выводы. И, возможно, обида. Даже почти наверняка. А обида этой женщины – не та вещь, с
которой хочется сталкиваться на практике. Но у меня сейчас не то настроение, с которым можно
просчитывать последствия. Разберусь как-то.
Ирина берёт салфетку, аккуратно промокает губы и говорит буднично:
– Надеюсь, ваша… головная боль скоро пройдёт.
– Боюсь, это хроническое, – отвечаю сухо.
И только когда выхожу из ресторана на холодный вечерний воздух, понимаю, насколько устал.
И насколько безнадёжен.
Потому что люблю я по-прежнему Лару.
Никуда мне не деться от этой любви.
Вот в чём весь ужас.
Это не привязанность. Не привычка, не воспоминание о молодости, не чувство вины. Я просто
люблю её. Как последний дурак, как безумный. Так, что от одного взгляда на неё у меня внутри
всё срывается к чёртовой матери.
Вынырнув из тоскливых мыслей о прошлом вечере, понимаю, что так и сижу у себя в кабинете,
продолжая тупо смотреть на дверь, за которой недавно скрылась Лара.
Потому что она только что сказала мне такое, от чего у меня до сих пор шумит в ушах.
Она ездит к моей матери.
Давно. Регулярно. Платит за неё. Следит, чтобы та была под присмотром.
Лара!
Которую мать ненавидела с тем особенным, вдохновенным остервенением, на какое способны
только некоторые женщины. Которую она поедом ела ещё до беременности, а потом и вовсе
слетела с катушек, как я ни старался ограничить их общение. Со своими приметами,
предсказаниями, вечным карканьем, вечными «ничего хорошего из этого не выйдет…», «не
выносит…», «пожалеешь ещё…».
Мы все врачи, да. И все, как водится, суевернее половины пациентов. Потому что слишком
многое видим и слишком хорошо знаем, как хрупко всё устроено. В медицине рациональность
прекрасно уживается с самыми дикими приметами. Можно было бы шутить и смеяться на эту тему.
Но как, если эти чёртовы приметы срабатывают? Не говори вслух, не желай заранее, не хвали,