Страница 26 из 81
На посту мне суют на подпись бумаги, журналы, я подписываю механически, пока рука не
начинает неметь. Уже переодевшись, выхожу, запираю кабинет, но уйти не успеваю – в коридоре
появляется Семён.
– Ларис, – начинает мужчина, но я поднимаю ладонь.
– Сём, не сейчас, – говорю тихо, без раздражения. – Я на нуле. Давай поговорим позже. Не в
коридоре и не в двенадцатом часу ночи. Хорошо?
Он смотрит на меня секунду, потом кивает.
– Хорошо, – отвечает ровно. – Конечно, ты права. Потом поговорим.
Ещё одно «поговорим». Что-то вокруг меня внезапно образовалось слишком много мужчин,
которые хотят «поговорить». Вообще, это прерогатива женщин, разве нет? Пугать сильный пол
фразой «нам надо поговорить».
Вздохнув, киваю Семёну и всё-таки выхожу из отделения.
Дома, в пустой и тихой квартире, снимаю обувь, кидаю сумку на пуфик и тащусь на кухню –
хотя бы чайник надо поставить. Правда, набрав воды, только спустя минут десять понимаю, что
забыла нажать кнопку.
Ругнувшись, иду в ванную, снимаю заколку, удерживающую волосы. Смотрю на себя в зеркало.
Там отражается уставшая женщина, уже не молоденькая, вон и морщины кое-где, и кожа не
такая, как в двадцать лет, но дело даже не в этом – а в выражении глаз. Слишком много я
успела увидеть за свою жизнь. Слишком много случилось и со мной тоже.
Внезапно развернувшись, иду в комнату, открываю шкаф, где на верхней полке лежат коробки,
которые я не вытаскивала несколько лет. Достаю первую. Потом вторую, третью. Стряхиваю пыль.
Фотоальбомы.
Толстые, в кожаных обложках. Я ставлю их на стол рядом с кроватью, разглядываю знакомое
тиснение на коже.
– Ну вот какого чёрта… – говорю сама себе негромко.
Но сажусь на край кровати, беру верхний альбом и открываю. Осторожно переворачиваю плотные
картонные листы.
Мне всегда нравились распечатанные фотографии. Раньше, с плёночными фотоаппаратами, каждый
кадр был на вес золота. Сейчас мы делаем тысячи одинаковых фото на мобильный – а кто их
смотрит потом? Никто.
Но с «живыми» фотографиями дело другое. И пусть кому-то кажется, что это старомодно и
никому не нужно.
Невольно улыбаюсь, глядя на старое чёрно-белое фото, просто вложенное между страниц. Это
мои мама с папой. Какие они тут молодые… Вглядываюсь в изображение – мне в детстве все
говорили, что я копия мама, а теперь видно, что и папиных черт у меня много.
– Упрямство – вот твоя основная «папина» черта, – фыркаю сама себе, вздыхаю, перелистываю
страницу.
А вот я. Младенец с широченной улыбкой, открывающей по два зуба сверху и снизу. Дальше я с
родителями. В фотоателье. Испуганная, в клетчатом платьишке и с бантом больше головы, не
улыбающаяся, просто серьёзно глядящая в объектив фотографа.
Вспоминаю вдруг весёлый разговор, который услышала между двумя молоденькими медсёстрами – в
последнее время в социальных сетях завирусился тренд, как иностранцы пытаются делать
«славянский взгляд». Щурятся, дуются, что-то там изображают. Мне даже показали пару видео.
Хмыкаю, а потом даже немного неприлично хохочу, глядя на собственное фото, где мне лет
десять. Я там смотрю в камеру исподлобья, чем-то дико недовольная. Вот вам «славянский
взгляд». У нас это в крови, ребята!
Отсмеявшись и вздохнув, откладываю этот альбом и беру другой.
Я хотела посмотреть именно его.
Но не решилась сделать это сразу. А теперь, набрав воздуха в грудь, резко открываю. И
зависаю на первом же фото.
Наша с Костей свадьба.
Господи, какой же он здесь молодой… А я? Тоже девчонка самая настоящая, худющая, глаза на
пол-лица…
А улыбка почти такая же, как когда я демонстрировала все свои четыре зуба. Широченная,
счастливая – помню, я не могла прекратить улыбаться, меня даже не трогало кислое выражение
лица свекрови, мы с мужем не сводили друг с друга глаз.
Да, вот и это фото. Смотрим друг на друга, сидя за столом.
В груди вдруг становится тесно от вернувшихся эмоций, дыхание сбивается. А ещё… я замечаю
яркий румянец у себя – той Лары на фото – на щеках, и моё лицо начинает гореть.
Эта фотография сделана уже после того, как мы с Костей сбежали из-за стола ненадолго.
Точнее, муж меня утащил. Мы оба тогда просто не могли терпеть – влетели вместе в какую-то
крошечную комнату то ли для персонала, то ли ещё для чего-то – и он притиснул меня к стене.
Помню, как мы оба смеялись, задыхаясь и целуясь, путаясь в моей длинной юбке. Я дёрнула его
за рубашку, ослабляя узел галстука и оторвала пуговицу, а он порвал на мне трусы. Так я и
догуливала оставшуюся свадьбу без белья…
Закусываю губу, сглатываю, чувствуя, как начинает тянуть внизу живота, и захлопываю альбом.
Лара, что творишь?!
Да, мы были молоды. Мы любили друг друга. Да что там любили, с ума сходили.
Но ведь всё в прошлом. Между нами накопилось слишком много всего, в том числе недоверия и
боли, которую мы не смогли пережить вместе. Нам стало проще по-отдельности.
А стало ли?
В памяти всплывает вдруг поцелуй в моём кабинете несколько часов назад.
Стискиваю зубы и всё-таки открываю альбом снова, но уже на середине. Последнее фото. Дальше
там пустые страницы. Я должна напомнить самой себе… должна.
Осторожно касаюсь пальцами фотографии, где Костя обнимает меня со спины. У меня закрыты
глаза, на губах мягкая улыбка.
И мы оба держим руки на моём округлившемся животе.
– Вспомни, – говорю вслух, заставляя себя вернуться туда. – Вспомни.
И вздрагиваю, услышав резкий звонок в квартиру.
– Какого чёрта… – испуганно подскакиваю, сердце колотится.
Звонок повторяется. Я тихонько, словно меня можно услышать снаружи, подхожу к входной
двери, заглядываю в глазок… и, отпрянув, прижимаюсь спиной к противоположной стене.
– Лара, я знаю, ты дома. Открой мне, пожалуйста, – раздаётся приглушённый голос бывшего
мужа.