Страница 19 из 81
Глава 7
– В интенсивной терапии? – сотрудница сразу оживляется, словно ей наконец подкинули добычу.
– Пойдёмте.
– Пойдёмте, – киваю и заставляю себя двигаться спокойно. – Только учтите: там пациентка
после тяжёлого хэлп-синдрома, состояние стабильное, но палата режимная. Маски и халаты
обязательно.
– Да-да, абсолютная правда, – Денис Аркадьевич улыбается, вроде как подтверждая мои слова,
но в этой улыбке нет ни грамма желания помочь.
Там одно удовольствие от того, что он попал в цель.
В палате интенсивной терапии тихо, Аля спит. Я на секунду задерживаю взгляд на её лице,
потом на мониторах, по отработанной привычке проверяя показатели, но быстро возвращаюсь в
«шкуру» заведующей.
Жираф действительно стоит на подоконнике. Мягкий, оранжево-жёлтый, с глупыми пластиковыми
глазками. И понятия не имеет, что сейчас станет причиной служебной проверки.
– Это что? – сотрудница СЭС смотрит на несчастного жирафа так, как будто это биологическая
бомба.
– Игрушка, – отвечаю ровно. – Принесли родственники. Правилами это запрещено. Мы уберём.
– Почему не убрали сразу? – её тон становится жёстче.
– Потому что в момент экстренного кесарева и послеоперационного ведения у меня приоритет –
давление пациентки, коагулограмма, риск кровотечения и жизнь ребёнка, – отвечаю ровно,
смотрю на неё прямо, не отводя глаз. – Игрушка не являлась фактором, влияющим на исход дела,
но да, это нарушение режима. Сейчас исправим.
– Уберите немедленно, – командует она. – И зафиксируйте актом! В присутствии старшей
медсестры.
– Ярослава Владимировна, – отрываю взгляд от проверяющей, обращаюсь к медсестре, зашедшей в
палату за нами, – акт сделайте. Игрушку – в пакет, утилизация как предмет из режимной зоны.
Старшая медсестра кивает, уже достаёт перчатки. Денис Аркадьевич стоит у двери и наблюдает
так, словно смотрит занятную пьесу, который сам же и заказал.
– Отлично, – женщина удовлетворённо кивает. – Дальше документация по интенсивной. Журналы
кварцевания, дезобработки, контроль температуры.
– В ординаторской, – отвечаю, позволив себе чуть-чуть выдохнуть. – Пройдёмте.
Мы выходим в коридор, и я чувствую, как челюсть сводит от напряжения. Отвратительные
ощущения, честно говоря. Я злюсь на себя за то, что упустила момент с игрушкой, на чёртова
начмеда, который преподнёс этот факт проверке на блюдечке, да и на проверяющих тоже злюсь...
но и демонстрировать это не могу.
– Лариса Александровна, – негромко говорит Ярослава Владимировна мне в спину, – я всё
подтяну. Не переживайте.
– Всё в порядке, – киваю ей, отвечаю так же тихо.
Не в порядке, конечно, но разнос своим я тоже устрою позже и отдельно, а не сейчас. Ловлю
ехидную усмешку начмеда по хирургии, который сворачивает в соседний коридор, и прикусываю
язык – так хочется сказать ему вслед какую-нибудь гадость.
В ординаторской проверяющие рассаживаются, мужчина листает журналы, женщина задаёт
привычные и знакомые вопросы. Я отвечаю быстро и по делу, стремясь закончить это всё
поскорее. И где-то в середине этого бумажного ада у меня вибрирует телефон в кармане халата.
Старшая акушерка.
Я смотрю на экран и мгновенно понимаю: если Марина звонит во время проверки – значит, не
просто так.
– Простите, – говорю проверяющим, уже поднимаясь. – У меня ургентная ситуация, я должна
ответить.
Мне явно хотят возразить, но я уже прижимаю телефон к уху.
– Лариса Александровна, – голос Марины ровный, но напряжённый, – у нас в приёмном
поступление. Кровотечение. Роды на дому, третьи. Давление падает.
У меня внутри всё замирает.
– В оперблок готовьте, – говорю чётко. – Анестезиолога срочно. Кровь заказывайте. Я бегу.
Поднимаю взгляд на проверяющих.
– У нас экстренная ситуация, – произношу спокойно. – Я сейчас ухожу в операционную. Старшая
медсестра продолжит сопровождение и предоставит все документы. Это допустимо, потому что я
отвечаю за пациента.
Сотрудница открывает было рот, но закрывает его, потому что даже ей сложно спорить с
экстренной ситуацией в роддоме. Её спутник только кивает, он явно видел такое много раз.
Вообще он как будто поспокойнее и… поопытнее своей коллеги.
И тут в дверях ординаторской появляется Константин.
Он смотрит на меня, на проверяющих, на Ярославу Владимировну с уже дёргающимся глазом, и
всё понимает за секунду.
– Лариса Александровна идёт на экстренную, – говорит спокойно, но так, что спорить
невозможно. – Я, как главный врач, остаюсь с вами. Продолжим. Все вопросы по документации –
ко мне и к старшей медсестре.
Удивлённо смотрю на Константина. Чтобы главврач занимался представителями СЭС, которые
пришли по душу роддома?! Но мужчина смотрит на меня, и во взгляде только чуть хмурая,
спокойная сосредоточенность и понимание ситуации. Без слов кивает, я киваю ему в ответ и
вылетаю из ординаторской.
В приёмном пахнет железом. Кровь всегда пахнет одинаково, вне зависимости от того, в каком
отделении ты её видишь, и я ненавижу себя за то, что у меня на такие вещи нюх.
Каталка стоит поперёк коридора, над ней суетятся Марина Анатольевна и дежурный врач.
Женщина на каталке бледная до синевы, губы серые, глаза полуприкрыты. Простыня под ней
мокрая и уже пропиталась насквозь, кровь капает на пол, натекла приличная лужа.
– Роды на дому, – быстро докладывает мне Марина. – Третьи. Это она сказала. Пуповина
обрезана чем-то… не спрашивайте. Послед не вышел полностью. Они тянули. Кровило с самого
начала, но ждали, пока само остановится. Привезли только когда она упала в обморок и
ливануло.
«Ждали, пока само остановится». Отлично. Всё как мы любим.
– Ребёнок где? – спрашиваю на ходу, уже надевая перчатки.
– У неонатологов, – акушерка поджимает губы, мы обмениваемся взглядами.
Похоже, всё плохо.
– Давление?
– Семьдесят на сорок, – отвечает анестезиолог, тот самый худой из хирургии. – Пульс сто
сорок. Вена одна держится, вторая валится. Я уже поставил катетер, но нужен второй доступ,
лучше центральный. Кристаллоиды пошли. Кровь заказали.
– Матка? – киваю дежурному.
– Атония, – короткий ответ. – Реагирует плохо. Подозрение на остатки плацентарной ткани.