Страница 18 из 81
– Оперблок сегодня работал? – спрашивает женщина, не оборачиваясь.
Как же её зовут-то? Я в документы посмотрела, а увидеть не увидела…
– Экстренная была двое суток назад, – отвечаю ровно. – Сегодня плановых нет, всё закрыто на
обработку, как положено.
– Журнал обработки, – следующая сухая фраза.
– Сейчас принесут, – киваю и боковым зрением замечаю, как из-за угла почти бежит Ярослава
Владимировна, старшая медсестра, с папкой в руках. Молодец, сориентировалась.
– Добрый день, – спокойно улыбается медсестра, подойдя к проверяющим. – Журналы,
температурный режим, дезрастворы, расходники. Всё здесь.
Мужчина берёт папку, листает, хмыкает, делает пометку. Женщина тем временем уже заходит в
предоперационную, оглядывается, словно ищет к чему прицепиться.
– Стерильная зона разграничена? – голос у неё такой, словно правильный ответ ей не нужен.
– Разграничена, – отвечаю и показываю разметку, дверь, таблички, маршрутизацию.
Ярослава Владимировна подхватывает разговор уверенно, без суеты, давая мне возможность
немного перевести дух. Старшая медсестра у меня – золото, и не потому что умеет угодить, а
потому что знает каждую бумажку в отделении так же хорошо, как я знаю каждую вену на
перерастянутой матке.
– А вот это что? – женщина резко останавливается у стеллажа, тянется к коробке с
одноразовыми халатами. – Дата вскрытия где?
Я делаю шаг ближе, успеваю увидеть: наклейка есть, но подпись смазана, как будто писали на
бегу.
– Ярослава Владимировна, – тихо говорю, не меняя выражения лица. – Это чьё?
– Смена ночная, – так же тихо отвечает она, и у неё на секунду вздрагивает в нервном тике
щека. – Я разберусь.
– Разберётесь сейчас, – сотрудница СЭС смотрит на нас, чуть прищурившись. – Я фиксирую.
Я киваю, не пытаясь спорить. Первое замечание, маленькое, противное, но абсолютно реальное.
Такое никак не влияет на пациентов, зато с успехом треплет нервы всем нам.
– Мы внесём корректировку и проведём внеплановый инструктаж по маркировке вскрытия
расходников, – говорю сразу.
Мужчина делает ещё одну пометку и впервые поднимает на меня глаза.
– Инструктаж оформите отдельным листом, – говорит почти нейтрально. – Подписи персонала.
– Оформим, – отвечаю, позволив себе короткую улыбку.
И в этот момент за моей спиной слышится знакомое, чересчур громкое:
– О, какая честь! Проверка у нас, значит?
Денис Аркадьевич. Тьфу, вашу ж хирургическую маму! Он стоит у двери оперблока, и на лице у
него сияет забота о санитарном благополучии всего человечества.
– Денис Аркадьевич, – говорю ровно, не поворачиваясь к нему полностью. – Мы проводим
плановую проверку. Не мешайте, будьте добры.
– Да что вы, я же помочь хочу, – он делает шаг ближе и сразу показывает пальцем на сторону
коридора. – А вы в курсе, что у вас в интенсивной игрушки на подоконнике стоят? Плюшевые, –
добавляет со значением, глядя на проверяющих. – А это, насколько мне известно, запрещено.
У меня холодеет в груди, когда я понимаю, о чём он. Чёртов жираф! Тот самый, про которого я
ещё думала напомнить, чтобы его убрали... и забыла, забегалась... Тот жираф, которого
принесла мать Али. А потом написала на нас жалобу.