Страница 20 из 81
– В операционную, – командую резко. – Живо!
Нами сейчас двигает одна цель – успеть. В такие моменты отделение работает, как единый
организм: каждыйподхватывает и подстраховывает другого, никто не задаёт лишних вопросов,
потому что все и так знают, что поставлено на карту.
В операционной лампы вспыхивают в первый момент чересчур ярко, режут глаза. Анестезиолог
уже ставит центральный доступ, старшая акушерка готовит утеротоники, медсестра разворачивает
набор.
– Окситоцин идёт, – докладывает Марина.
– Готовьте на ручной контроль полости матки, – бросаю ассистенту. – И зовите операционную
сестру – мне нужен инструментальный набор.
Женщина стонет под наркозом, пока её вводят в общий: с такими показателями и с таким
объёмом кровопотери не до разговоров.
– Начали, – говорю и кладу ладонь на низ живота.
Я работаю быстро: ручной осмотр – аккуратно, но без сантиментов. И почти сразу чувствую то,
чего не должно было там оставаться: мягкие, рыхлые остатки плаценты, которые не дают матке
сократиться.
– Есть ткань, – говорю коротко. – Удаляю.
– Давление падает! – резкое от анестезиолога. – Пятьдесят на тридцать!
– Кровь! – не отвлекаясь от пациентки, повышаю голос. – Где кровь?!
– На лифте! – кричат в ответ.
Мы все понимаем, ждать нельзя.
– Баллон! – командую негромко. – Тампонада!
Акушерка подаёт, я ставлю баллон, заполняю, чувствую сопротивление – матка хоть немного
начинает отвечать.
– Кровь пришла! – наконец, как музыка.
Пакеты красного и плазмы кладут на стойку, капают быстро. Анестезиолог выдыхает, но
ненадолго.
– Держится… – бросает он. – Держится чуть лучше. Шестьдесят пять на сорок.
– Держи, – бормочу себе под нос, хотя пациентка, конечно, никак не может меня слышать. –
Держи, девочка, давай...
Мы выходим на ту тонкую грань, когда «ещё чуть-чуть» отделяет живую женщину от страшной
статистики. Все мы ненавидим эту грань. И всё равно каждый раз снова встаём на неё. Потому
что больше некому.
– Кровит меньше, – наконец говорит Марина.
Я кидаю взгляд на пол. Да. Лужа больше не прибывает с такой скоростью. Матка начинает
каменеть, не сразу, как будто через силу, но начинает.
– Хорошо, – выдыхаю, чувствуя, как стекает с шеи на ключицу, щекоча кожу, капелька пота. –
Мониторинг. Переводим в реанимацию. Наблюдение, контроль коагулограммы, гемоглобин каждые… –
запинаюсь на секунду, потому что в голове пустота. – Каждые… по протоколу. Марина, сама
знаешь.
– Знаю, – отвечает она мягко, как будто понимает, что у меня сейчас вырубается батарейка.
Я мою руки слишком долго, словно вода может смыть не только кровь, но и бешеное напряжение,
сконцентрированное сейчас внутри меня. Переодеваюсь на автомате. Помыться бы... В коридоре
мелькают лица, кто-то что-то говорит, но слова пролетают сквозь сознание, не цепляясь.
Когда наконец дохожу до своего кабинета, мир вокруг становится вязким. Ноги как чужие, руки
словно оттягивают вниз плечи. Я толкаю дверь, захожу внутрь – и только тогда позволяю себе
выдохнуть.
Тишина. Тёплая, кабинетная, обманчиво спокойная. И я почти благодарна ей… пока не понимаю,
что она не пустая.
В полумраке у окна стоит Константин.
Я не заметила его сразу. Он не двигается, никак не обозначает своё присутствие – просто
ждёт.
– Ты… – вырывается у меня, и голос звучит странно, как чужой. – Ты что здесь делаешь?
Делаю шаг к столу, чтобы сесть, но ноги вдруг подгибаются, пол уходит куда-то в сторону, и
я почти теряю равновесие.
И в ту же секунду он оказывается рядом.
Руки – сильные, уверенные – ловят меня так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Ладонь
на моей спине, другая – на локте, и я оказываюсь прижата к нему вплотную.
– Тише, – говорит мужчина низко, почти шёпотом. – Тише. Дыши.
Я хочу оттолкнуть его. Хочу сказать, что мне не нужна его помощь. Что я и сама справлюсь.
Но не могу. Потому что в этот момент… понимаю, что не справлюсь. Я и правда не смогу
удержаться на ногах.
А он крепкий, как стена, которая не даст упасть.
– Ты… – пытаюсь снова, и на секунду становится смешно, что у меня даже ругаться сил нет. –
Ты должен быть… с СЭС…
– Я был, – спокойно отвечает Константин, не отпуская меня. – Они ушли. Документы приняли.
Замечания мелкие, не переживай. Игрушку ты убрала?
Я хрипло усмехаюсь, но звук выходит каким-то жалким.
– Убрала. Жираф уничтожен. Министерство может спать спокойно.
Он не улыбается дурацкой шутке. Только крепче прижимает меня, словно проверяет: не
отключусь ли.
– Ты чуть не упала в обморок, Лар. Так нельзя, ты себя загоняешь.
– Я же в сознании, – говорю упрямо, крепче вцепляясь пальцами в его халат, в тот же момент
понимаю, за кого цепляюсь, и старательно выпрямляюсь, точнее, пытаюсь выпрямиться и встать
ровно. – Просто… устала немного.
Он молчит пару секунд, и мне кажется, что сейчас скажет что-то... не слишком подходящее
ситуации. Успеваю даже подумать, что лучше бы упала. Посидела бы – и всё прошло.
– Ты всё сделала правильно, – говорит вдруг мужчина мягко, и я понимаю, что он про
последнюю пациентку. – Всё, что могла.
От этих слов в груди что-то болезненно дёргается. Я знаю, что сделала всё, что могла. И не
жду признания, никогда не ждала. Но слышать эти слова приятно, чего уж там...
– Это моя работа, – выговариваю автоматически.
– Больше, чем работа, – отвечает он так же тихо. – Но я не буду спорить. Сядь. Давай,
садись.
Константин аккуратно подводит меня к креслу, не отпуская до конца, пока я не сажусь в него.
Потом присаживается на корточки рядом, чтобы оказаться на уровне моих глаз.
– Лар, ты сегодня ела? И если ела, то когда и что?
– Не помню, – отвечаю честно.
– Отлично, – коротко кивает он, и в этом его «отлично» столько злости и заботы
одновременно, что у меня внутри всё сжимается. – Сейчас я принесу тебе горячий чай и
что-нибудь сладкое. И не спорь со мной!
– Я не ребёнок, – пытаюсь возразить.
– Я тоже, – спокойно говорит Константин. – Поэтому просто послушайся совета врача!
Я смотрю на него, и меня накрывает странным ощущением. Словно мы снова на одном дежурстве,