Страница 66 из 70
33
Я кое‑как сползаю вниз, цепляясь за всё подряд. За плечо моего личного и самого любимого дракона, за край крыла, за воздух, будто он может удержать.
Ноги такие, словно из них вынули все кости, и каждый миллиметр спуска даётся с трудом. Адам чуть придерживает меня крылом, не даёт рухнуть плашмя на пыльную землю, и я ему за это безумно благодарна — так благодарна, что хочется одновременно расплакаться и рассмеяться от облегчения.
— Ну вот, почти добрались, — хрипло выдыхаю я, хватая ртом воздух, и тут же чувствую, как тошнота снова подкатывает к горлу, тяжёлой волной накатывает и заставляет зажмуриться.
Как же тяжело летать так долго… А беременность только добавляет веселья. То кружится голова, то подташнивает, то кажется, что я вообще не человек, а мешок с усталостью, который вот-вот рассыплется от одного неловкого движения.
Адам мягко касается земли, встряхивается, и в следующую секунду уже стоит передо мной в человеческом облике — высокий, спокойный, будто только что не пролетел полстраны, а просто прогулялся по саду. На нём ни морщинки, ни следа усталости, и от этого спокойствия мне становится чуть легче — будто если он не падает с ног, значит, и мне нельзя.
— Нам нужно отдохнуть, прежде чем переправляться через границу, — говорит он, чуть хмурясь и оглядывая городок. Маленький, приплюснутый между холмами, с кривыми улочками, которые будто сами прячутся от чужих глаз, и запахом дыма, жареного мяса и чего-то пряного, висевшим в воздухе, как обещание уюта, которого тут, наверное, никогда и не было.
— Тут всего одна приличная гостиница. Дальше по улице, вон та, с вывеской, где дракон наполовину стёрся. Смотри, ещё чуть-чуть, и его вообще не разглядеть.
Я киваю, пытаюсь расправить плечи, сделать вид, что я всё ещё та самая девушка, которая умела держаться прямо и не показывать слабость, но выходит так себе. Сил хватает только на то, чтобы не упасть.
Мы идём по улице, и каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым эхом, а в груди всё сжимается от дурного предчувствия, липкого и настойчивого, как холодный туман. Но я гоню его прочь. Сейчас главное — немного передохнуть, выпить воды, может, даже прилечь на пять минут, закрыть глаза и забыть, что мир вокруг нас рушится.
Мы входим в гостиницу, и с первой же секунды всё внутри замирает, будто сердце забывает, как биться. В общем зале, который обычно бывает полупустым, сейчас не протолкнуться — и все эти люди в одинаковых тёмно‑синих плащах с серебряной вышивкой, с одинаковыми холодными взглядами — люди императора.
Они сидят, стоят, переговариваются вполголоса, и от этой слаженности, от того, как они сливаются в одну опасную массу, становится по-настоящему жутко.
А прямо посреди зала, будто сам центр бури, стоит мой муж, лорд Коррин. Лицо у него — как застывшая маска ярости. Ни капли тепла.
Он делает шаг вперёд, голос звучит так, будто режет воздух острым лезвием:
— Ну вот и всё, добегались. Мало того что ты, ведьминская потаскуха, сбежала от меня с другим, так ещё и со шпионом.
От этих слов меня будто ледяной водой окатывает, и холод этот пробирается до самых костей, сковывает, лишает голоса. Он смотрит на нас так, будто видит грязь под ногами, и мне становится жутко до дрожи в коленях, до желания вжаться в стену, исчезнуть, стать невидимой, раствориться в тени, лишь бы он перестал на меня смотреть.
Адам медленно, но твёрдо толкает меня к выходу, будто хочет закрыть собой, спрятать, как будто его спина — это стена, за которой можно спрятаться от всего мира.
Но не успеваем мы сделать и пары шагов, как стражники императора разгадывают наш манёвр и обступают нас со спины, отрезая путь. Тяжёлые сапоги стучат по полу, мечи звякают, ремни скрипят, и я понимаю: отсюда не сбежать, не спрятаться, не ускользнуть.
— Взять их! — рявкает мой муж, и этот крик словно ломает тишину на осколки, острые и опасные, и каждый из них впивается в кожу.
И тут начинается немыслимое, будто мир сходит с ума за одну секунду.
Адам выхватывает кинжал — быстрым, отточенным движением, будто рука сама помнит, как это делать, и первый стражник, рванувший к нему, отлетает назад, сбитый резким ударом, как кукла, у которой перерезали нити.
Всё вокруг превращается в хаос. Крики, звон металла, тяжёлый топот, запах железа и страха, густой и тяжёлый, оседающий на языке горечью.
Кто‑то хватает меня за волосы и тащит к Коррину, и от этой боли, от ощущения, что меня просто волокут, как вещь, без уважения, без жалости, во мне вспыхивает ярость — горячая, ослепляющая, сметающая страх.
Я кричу, бьюсь, пытаюсь вырваться, но хватка железная, безжалостная, и кажется, что кожа рвётся вместе с волосами.
Но Адам не даёт им утащить меня. Он прорывается сквозь двоих, одним движением отбивает меня, и я отбегаю в сторону, прижимаясь к стене, чтобы хоть на секунду перевести дух, почувствовать под пальцами шершавую, холодную поверхность, которая кажется единственной настоящей вещью в этом безумии. Сердце колотится, а перед глазами всё плывёт, будто мир растворяется в тумане.
В этот момент Коррин отступает на шаг, его фигура начинает меняться. Плечи расширяются, кожа покрывается ледяной чешуёй, глаза вспыхивают холодным светом, как два осколка льда, в которых нет ничего человеческого. Он трансформируется в ледяного дракона — огромного, сверкающего, будто сотканного из мороза и гнева, и от его вида даже воздух становится колючим.
Адам тоже меняется. Его кожа становится огненно‑красной, чешуя вспыхивает, как угли, и он принимает облик огненного дракона, величественного и страшного, как сама стихия.
Они встают друг против друга — два чудовища, два мира, столкнувшиеся в одной комнате, и эта комната слишком мала для такой силы.
Гостиница трещит по швам. Балки скрипят, окна вылетают, столы разлетаются в щепки, и пыль поднимается в воздух, смешиваясь с пеплом и инеем.
Бой идёт не на жизнь, а на смерть. Ледяные когти Коррина рассекают воздух, пытаясь достать Адама, а тот отвечает огненными взмахами крыльев, и жар накатывает волнами, обжигая всё вокруг, заставляя кожу покрываться испариной. Пол под ногами становится скользким от инея и пепла, и каждый шаг грозит падением.
В какой‑то момент Коррин почти побеждает. Он прижимает Адама к стене, когти замирают в сантиметре от его шеи, и на секунду мне кажется, что всё кончено, что этот миг — последний, и дальше будет только тишина. Меня накрывает паника — острая, слепящая, такая, что хочется кричать, но голос пропадает.