Страница 64 из 70
32
Меня будит ласковый шёпот и тёплый поцелуй в плечо. Такой нежный, что я на секунду замираю, боясь спугнуть это мгновение, будто если пошевелюсь, оно растает, как утренний туман под первыми лучами солнца.
— Просыпайся, соня, нам пора в путь. Мы ещё слишком близко к столице, чтобы расслабляться, — тихо говорит Адам, и в его голосе слышится привычная забота, смешанная с лёгкой тревогой.
Я чувствую, как эта тревога передаётся мне, оседает где-то под рёбрами, но я стараюсь не поддаваться ей, цепляясь за тепло его губ и за эту короткую секунду, когда мир ещё не ворвался в нашу комнату со всеми своими опасностями.
Улыбаюсь, не открывая глаз, и, потянувшись всем телом, словно сбрасывая с себя остатки сна, притягиваю его к себе, утягивая обратно на постель. Он смеётся — этот звук такой родной, будто я слышу его всю жизнь, а не только эту безумную неделю в бегах, когда каждый день похож на предыдущий, но при этом каждый час наполнен чем-то новым. Страхом, надеждой, усталостью и вот такими вот редкими, драгоценными минутами покоя.
Когда он наклоняется ближе, в его глазах вспыхивают золотые всполохи — маленькие искры магии, которые всегда появляются, когда он чувствует что-то по-настоящему сильное. Любовь, ярость, тревогу за меня.
Я тянусь к его губам и целую его, без остатка отдаваясь этой взаимной любви, позволяя всему остальному миру на мгновение исчезнуть, будто мы можем спрятаться от всех бед в этом маленьком пространстве между двумя телами, в этом переплетении дыхания и прикосновений.
Он поддаётся, обнимает меня крепче, легко покрывает поцелуями ключицу, проводит горячей ладонью по моей ноге, и от этого прикосновения по коже пробегает дрожь, а внутри разгорается жаркое томление, которое смешивается с нежностью и делает меня одновременно слабой и сильной.
В такие минуты кажется, что никакая погоня, никакие враги и даже сама столица с её тёмными тайнами и шепчущимися за закрытыми дверями заговорщиками не имеют значения. Есть только мы, этот тихий уголок комнаты, запах трав на простынях — сушёной лаванды и мяты, которые хозяйка гостиницы кладёт между слоями ткани, чтобы отгонять дурные сны, — и его руки, которые умеют прогонять любые страхи, даже те, что прячутся в самых тёмных уголках души.
Мы уже неделю в пути, и Адам всё ещё переживает, что нас настигнут. Каждый раз, когда мы останавливаемся на ночлег, он первым делом проверяет окна и двери, прислушивается к каждому шороху на улице, будто сам воздух может шепнуть ему о приближающейся опасности. К скрипу половицы, к далёкому ржанию лошади, к тихому разговору под окнами.
Мне хочется сказать ему, что, наверное, уже можно немного расслабиться и выдохнуть, что мы достаточно далеко, что никто не станет искать нас в этой захолустной гостинице, где даже мебель будто стыдится своей потрёпанности.
Но я вижу эту упрямую тень в его взгляде, что появляется, когда он принимает решение и уже не отступит, сколько бы я ни уговаривала, — и понимаю, что пока он не увезёт меня туда, где будет уверен в моей безопасности, он не позволит себе ни секунды покоя, даже если ради этого придётся не спать ночами и проверять каждый куст у дороги.
— Быстро вставай, бесстыдная соблазнительница! — в шутку рычит он, шутливо щёлкая меня по носу, и я заливаюсь смехом, наконец приподнимаясь на постели и обхватывая колени руками, чувствуя, как прохлада льняной простыни касается кожи. — Завтрак только что принесла служанка. Если мы задержимся ещё хоть на пять минут, булочки остынут, а ты знаешь, как я не люблю холодные булочки.
Со вздохом я всё-таки встаю, потягиваюсь, чувствуя приятную усталость во всём теле, которая бывает после беспокойного сна, когда вроде бы и выспался, но мышцы всё равно напоминают о себе, будто говорят: «Эй, мы тут, не забывай про нас».
Подхожу к тазу, наклоняюсь и умываюсь прохладной водой, которая прогоняет последние остатки сна, стекает по лицу и шее, остужая разгорячённую кожу. Сажусь за небольшой столик у окна, где сквозь полупрозрачные занавески пробиваются первые лучи солнца, окрашивая всё вокруг в золотисто-розовый цвет.
На столике действительно стоит поднос. Горячий чай, от которого поднимается лёгкий пар, и свежие булочки, аккуратно уложенные на фарфоровой тарелке с тонким цветочным узором.
Никакого мёда — и это хорошо.
От сладкого меня сейчас сильно мутит, и даже одна ложка мёда способна испортить весь день, вызвать волну тошноты, которая накатывает внезапно, как прилив.
Беременность даёт о себе знать. То накатывает усталость, такая, что хочется просто лечь и не двигаться до вечера, то вдруг хочется плакать от какой-нибудь пустяковой вещи — например, от того, что кошка свернулась клубочком на подоконнике, или от слишком яркого луча солнца, который слепит глаза. А то и вовсе тянет съесть что-то совершенно несочетаемое. Солёный огурец с вареньем или кусок чёрного хлеба с клубникой. Но я стараюсь не жаловаться: Адам и так делает для меня всё возможное, оберегает, заботится, прячет от всего мира, и мне не хочется добавлять ему поводов для беспокойства, ведь он и так взвалил на себя тяжесть нашей общей беды.
Я неторопливо завтракаю, наблюдая, как Адам собирается в дорогу. Он двигается быстро, но без суеты, каждое его движение выверено и точно, будто он повторяет этот ритуал столько раз, что уже не думает, а действует по памяти. Привычно проверяет ремни на сумке, поправляет плащ, убеждается, что кинжал на месте, и время от времени бросает на меня короткие взгляды, будто убеждаясь, что я здесь, что со мной всё в порядке, что я не исчезла, пока он отвлёкся на эти обыденные, но такие важные дела.
В эти моменты в его глазах мелькает не только тревога, но и нежность, такая глубокая, что у меня сжимается сердце и хочется подойти к нему, обнять и сказать: «Всё будет хорошо, я с тобой, мы справимся».
Когда я наконец заканчиваю завтрак и убираю чашку, тоже начинаю собираться. Складываю в маленькую дорожную сумку самое необходимое. Смену белья, гребень, маленький флакончик с маслом для волос, от него до сих пор пахнет сухими лепестками роз и летним солнцем, и этот запах напоминает мне о доме, о тех временах, когда беды казались чем-то далёким и нереальным. И ещё одну вещь — крошечную серебряную подвеску в форме листа.