Страница 47 из 70
24
Наступает ночь — та особенная, тягучая, когда время словно замедляет свой бег, а воздух наполняется магией, которую чувствуешь кожей. Дядя и тётя уже наверняка спят в своём крыле этого ветхого особняка, в котором они вынуждены прозябать по вине моего мужа, лорда Коррина — проклятого дракона с сердцем из льда.
Я невольно сжимаю кулаки, чувствуя, как во мне снова закипает горькое чувство бессилия. Оно словно тяжёлый свинцовый груз, который тянет меня вниз, не давая дышать полной грудью.
Смотрю в темноту за окном, где лишь изредка мелькают тени от качающихся на ветру ветвей. Этот дом словно давит на меня своими покосившимися стенами, которые будто вот-вот рухнут под тяжестью прожитых лет, скрипучими полами, каждый шаг по которым звучит как обвинение, и затхлым запахом сырости, который не выветрить никакими благовониями. Этот запах въелся в стены, в мебель, в одежду — он преследует меня повсюду, напоминая о том, что я сильно ошиблась, согласившись на этот проклятый брак.
Адам, по нормам всех приличий, был размещён тётушкой в другой стороне особняка. Тётушка, с её вечными правилами и строгим взглядом, словно специально старалась держать нас подальше друг от друга, будто знала, что между нами есть нечто большее, чем просто знакомство.
Может, он даже не собирается присоединиться ко мне этой ночью. От этой мысли внутри всё сжимается, словно чья-то холодная рука сжала моё сердце, но я тут же отгоняю её прочь. Нельзя поддаваться этим чувствам, нельзя позволять себе слабость.
Не время для самокопания. Мне не спится. Бессонница, как старый нежеланный гость, снова навещает меня, и я не в силах с ней совладать. Она приходит ко мне каждую ночь, садится на край кровати и шепчет о том, чего я так отчаянно стараюсь не замечать. О моём ненавистном браке, о том, как я оказалась в этой ловушке, о том, что моя жизнь больше не принадлежит мне.
Я ворочаюсь на подушке, но сон не идёт, и с каждым часом это становится всё невыносимее.
Вскакиваю с неуютной одинокой постели, простыни которой кажутся мне ледяными, словно сама ночь пробралась под одеяло и теперь холодит мою кожу, проникая в самое сердце.
Начинаю лихорадочно одеваться, кутаться в меха — мягкий, пушистый воротник приятно касается кожи, но не может согреть то, что замерзло глубоко внутри.
Осторожно спускаюсь вниз, стараясь не издавать ни звука — скрипучие ступени словно нарочно пытаются выдать меня, каждый раз протестуя против моего вторжения в эту ночную тишину.
Задерживаю дыхание, перешагивая через особенно капризную ступеньку, и мысленно благодарю судьбу, когда наконец оказываюсь внизу. Наконец, я выхожу в морозную ночь, и свежий воздух мгновенно ударяет в лицо, словно отрезвляющая пощёчина.
Воздух здесь — как глоток чистой воды после долгой жажды. Он колючий, свежий, наполненный ароматом снега и далёких сосен, который проникает в лёгкие, вытесняя из них затхлый дух особняка.
Небо усыпано звёздами, словно кто-то рассыпал бриллианты по чёрному бархату, и они мерцают так ярко, что кажется, будто до них можно дотянуться рукой.
Я поднимаю взгляд вверх, и на секунду мне кажется, что они шепчут мне что-то, обещая свободу, которую я так жажду.
Луна, полная и яркая, заливает всё вокруг холодным серебристым светом, и снег под ногами искрится, будто соткан из мельчайших кристаллов, каждый из которых отражает лунный свет, создавая причудливую игру бликов.
Я делаю глубокий вдох, и морозный воздух обжигает лёгкие, но это приятное ощущение — словно он вычищает из меня всю горечь и усталость, оставляя лишь лёгкость и надежду. Может, он способен охладить мой пыл?
Медленно прогуливаюсь по заснеженному саду, где деревья, покрытые инеем, выглядят как застывшие призраки, хранящие свои древние тайны. Их ветви, усыпанные снежной пылью, словно протягивают ко мне свои руки, приглашая в свой молчаливый мир, где нет ни браков по расчёту, ни проклятых драконов.
Вдруг меня окликает голос, от которого по спине пробегает тёплая волна, разгоняя ледяной холод, сковывающий моё сердце:
— Любимая? Что ты здесь делаешь? Мы наконец-то преодолели такое расстояние до этого поместья, почти всю дорогу ютясь в грязных гостиницах, и теперь наконец-то можем оценить все прелести чистой постели. Но вместо этого я нахожу тебя здесь.
Я оборачиваюсь и вижу Адама. Он стоит в нескольких шагах от меня, его фигура чётко вырисовывается в лунном свете, и от этого зрелища у меня перехватывает дыхание.
Он выглядит таким сильным, таким надёжным, что на секунду мне хочется броситься к нему в объятия и забыть обо всём на свете.
В его глазах загораются золотистые искры — видимо, его внутренний дракон тоже недоволен таким положением вещей. Он кажется несколько разочарованным, и это отзывается во мне острой болью, словно он упрекает меня в том, что я снова убежала от него, от нашей возможности быть вместе хоть немного.
— Мне не спится, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но он всё равно дрожит, выдавая моё волнение, мою растерянность и ту бурю эмоций, что бушует внутри. — Хочется вырваться на волю, прочь от этого проклятого брака, от этой жизни, которая словно заперла меня в клетке, откуда нет выхода.
Он подходит сзади, хватает меня за плечи, и его тёплые ладони словно прожигают ткань моего платья, доходя до самой души. Его прикосновение — как искра, которая зажигает во мне пламя, давно тлеющее где-то глубоко внутри. Он с надрывом говорит:
— Я тоже хотел бы этого. Но у нас есть только сейчас… И мы должны этим временем воспользоваться.
Его голос звучит так отчаянно, так искренне, что моё сердце сжимается от боли и нежности одновременно. Я чувствую, как мои глаза наполняются слезами, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не перед ним.
Я оборачиваюсь к нему, смотрю в его глаза, в которых отражается вся та боль, что терзает и меня, и неожиданно для самой себя спрашиваю, словно слова вырываются из самой глубины души:
— Можешь ли ты обратиться и прокатить меня над всей этой красотой?
Он ошарашен. На секунду в его взгляде мелькает недоумение, а затем — удивление, словно он не верит своим ушам. Он смотрит на меня так, будто видит впервые, будто пытается прочесть в моих глазах то, что я сама ещё до конца не осознаю.
— Ты же боишься летать, — произносит он, словно не веря своим ушам, и в его голосе слышится тревога, забота, которая трогает меня до глубины души.