Страница 33 из 70
17
Прошло уже несколько месяцев с того момента, как муж пытался выведать, куда я уезжала поздно ночью, усыпив его в спальне. От дяди и Артура до сих пор никаких вестей. Либо они до меня просто не доходят. Надеюсь, что им удалось спасти хоть что-то из семейных реликвий.
Молча стою у замёрзшего окна, разглядывая снежный пейзаж за окном. Зима в этом году пришла ранняя.
Холод такой, что пробирает до костей. Практически такой же, какой источает мой муж в отношении всех, кто его окружает.
Он не знает…. Не догадывается, что я выпила отвар из лунного покрова.
Каждый месяц я с замиранием сердца жду подтверждения, что отвар действует. И каждый раз, когда приходит пора, внутри разливается облегчение — смешанное с горечью. Я не хочу быть инкубатором для его амбиций. Но и противостоять ему открыто — всё равно что бросить вызов буре.
Он ходит по поместью, словно хозяин мира. Его ледяное дыхание оставляет иней на стенах, а взгляд замораживает кровь. Но во мне горит огонь — слабый, но упрямый. Огонь ведьмы.
Сегодня утром я чувствую знакомое тянущее ощущение внизу живота. Ещё одно подтверждение — отвар работает.
Я посылаю служанку к мужу с вестью о том, что не приду в его покои сегодня ночью:
— Карлин, передай, пожалуйста, мужу, что я не здорова. Мне нужно остаться в своих покоях.
Сама же запираю дверь на засов и опускаюсь на кровать, закрывая глаза. На мгновение кажется, что можно выдохнуть. Но тишина длится недолго.
Шаги в коридоре. Тяжёлые, размеренные. Его шаги.
Сердце замирает. Я встаю, поправляю платье, пытаюсь унять дрожь в руках.
Дверь с грохотом распахивается. Он стоит на пороге — высокий, бледный, с глазами, сверкающими, как льдинки.
— Ты опять? — его голос звучит низко и опасно. — Опять эти отговорки?
Я отступаю на шаг, но стараюсь держать спину прямо.
— Мне нездоровится, — тихо отвечаю я. — Ничего более.
— Не лги мне! — он делает шаг вперёд, и воздух вокруг него становится холоднее. — Ты ведьма. Ты что‑то сделала. Что ты с собой сотворила?
Его пальцы сжимаются в кулак, и я вижу, как на костяшках проступает иней.
— Я ничего не делала, — повторяю я, но голос дрожит. — Просто… просто так вышло.
— Вышло? — он резко подходит ко мне, хватает за плечо. — Ты думаешь, я не вижу? Ты проклятая ведьма, и ты что‑то сделала, чтобы не понести моего наследника!
— Ты наговариваешь, — я пытаюсь вырваться, но его хватка железная. — Я не делала ничего против тебя. Я верная жена.
— Верная? — он смеётся, и от этого звука у меня по спине бегут мурашки. — Ты прячешься от меня, избегаешь, лжёшь. Ты не хочешь дать мне то, что принадлежит мне по праву!
Он отпускает моё плечо и делает шаг назад. Его взгляд скользит к стене, где висит хлыст — подарок какого‑то северного лорда. Я знаю этот взгляд. Он снова на грани.
— Я не лгу, — шепчу я, отступая к окну. — Я… я просто не здорова. Женское недомогание. Это бывает. У всех женщин так.
— Ты что‑то сделала с собой, да? Признайся, проклятая ведьма!
Я молчу. Если скажу правду — он убьёт меня или заточит в подземелье.
— Я ничего не делала, — повторяю я твёрже, хотя внутри всё дрожит. — Я твоя жена. Я верна тебе. Но я не вещь. Я живая.
Он замирает. Его глаза сужаются, и на мгновение мне кажется, что сейчас он ударит. Воздух вокруг него начинает замерзать, на полу появляются первые узоры инея.
Но вдруг он отворачивается.
— Хорошо, — произносит он холодно. — Пусть будет так. Но если ты лжёшь мне, Аманда… Если ты что‑то скрываешь…
Он не заканчивает фразу. Просто разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что со стены падает картина.
Я остаюсь одна. Дрожь, наконец, прорывается наружу, и я прижимаю руки к груди, пытаясь унять биение сердца.
Ночь проходит в нервном забытьи. Утром я медленно спускаюсь по лестнице к завтраку, прислушиваясь к звукам особняка. Внизу уже слышен гул утренней суеты. Слуги переговариваются, на кухне стучат ножи, где‑то хлопает дверь. Но в столовой царит тишина.
Муж сидит во главе стола, его спина прямая, как древко копья, взгляд устремлён в окно. Он не оборачивается, даже когда я вхожу. Воздух в комнате кажется густым и холодным — не от мороза за окном, а от его настроения.
— Доброе утро, — тихо произношу я, садясь напротив.
Он лишь кивает, не глядя на меня. Его пальцы сжимают край стола, и на дереве остаются едва заметные ледяные узоры.
Слуги ставят перед нами горячие лепёшки, мёд в хрустальной вазочке, травяной чай с ягодами. Но кусок не лезет в горло. Я беру чашку, делаю глоток — чай кажется безвкусным, а аромат мяты не может перебить металлический привкус тревоги.
Молчание давит. Я пытаюсь придумать, что сказать, но каждое слово застревает в горле. Он не ест, только смотрит в окно, будто там, за заснеженными крышами, скрывается ответ на все его вопросы.
Наконец он резко поднимает голову и смотрит на меня. В его глазах — не просто злость. Там что‑то ещё. Разочарование, недоверие, может быть, даже страх. Но я не могу понять, чего он боится больше — что я солгала ему или что правда окажется ещё хуже.
— Мы едем к колдунье, — вдруг произносит он, и его голос звучит так же холодно, как воздух вокруг него. — К повитухе, что служит самому императору. Она осмотрит тебя и скажет, есть ли на тебе магическое препятствие для зачатия. А если нет — выяснит, нет ли каких‑то физических причин.
Я замираю, чашка чуть не выпадает из рук.
— Но… — начинаю я, но он перебивает:
— Никаких «но». Я не могу допустить, чтобы мой род прервался из‑за твоих капризов или какой‑то нелепой случайности.
Его тон не допускает возражений. Я опускаю глаза, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Колдунья самого императора… ведьма, что предала своих сестер ради теплого отношения к ней со стороны драконьего императора. Это не простая знахарка. Она увидит всё. Или почти всё.
— Хорошо, — тихо отвечаю я. — Как скажешь.
Он кивает, будто ожидал этого ответа, и встаёт из‑за стола.
— Собирайся. Через час мы выезжаем.
Я поднимаюсь в свои покои. Руки дрожат, но я стараюсь не показывать страха. Служанки уже ждут меня у двери — Карлин и Лира, обе бледные, будто знают, что сегодня день будет непростым.
— Госпожа, — шепчет Карлин, беря в руки тяжёлую меховую накидку. — Позвольте помочь.
Они одевают меня быстро и ловко, но я чувствую их сочувствующие и тревожные взгляды. Карлин застёгивает пуговицы на платье, Лира поправляет капюшон, подбитый мехом чернобурки.