Страница 21 из 70
11
— Госпожа, у Вас… — моя новая служанка Вель, с помертвевшим лицом, осторожно меняет простыни на постели. Её руки дрожат, а взгляд избегает моего — словно она боится даже случайно встретиться со мной глазами. — Простите, но мне нужно доложить господину, что… — тут она и вовсе теряется, запинается, не смея произнести вслух о нашей с супругом очередной неудаче.
— Конечно, доложи, Вель. Можешь сделать это во всех подробностях. Мне всё равно, — отвечаю я, и на моём лице маска хладнокровия. Она ничуть не показная. Мне действительно безразлично, что мой дражайший супруг повелел прислуге докладывать ему о каждом моём шаге. И из этого никто не делает никакой тайны. Всё устроено так открыто, словно он намеренно хочет подчеркнуть, что я — под надзором, я — в клетке, пусть даже эта клетка отделана золотом и украшена драгоценными камнями.
— Простите меня, госпожа. Мне правда неловко от того, что я вынуждена идти на это, — тихо произносит Вель. Она сворачивает испачканные моими ежемесячными женскими недомоганиями простыни в плотный комок, словно пытаясь спрятать от мира эту унизительную правду. Затем, понурив взор, выскальзывает за дверь, едва слышно скрипнув створкой.
Что ж, это уже второй факт неудачи с момента нашей свадьбы. Если первый раз мой муж воспринял более-менее спокойно — учитывая, что после свадьбы прошло меньше двух недель, — то в этот раз он точно будет в ярости. Но я к этому готова. Да и что он может мне сделать? Запретить посещать сад в поместье? Так я и так практически не имею возможности туда выходить без охраны, а чтобы её добиться, нужно идти на поклон к самому мужу. И это напрочь отбивает всякое желание любоваться цветами и декоративными кустарниками вблизи. Сад, некогда казавшийся райским уголком, теперь выглядит как ещё одна ловушка — прекрасная, но недоступная.
Но есть и то, чему я научилась за этот месяц — не подставлять прислугу. После той истории с ни в чём не повинной служанкой, коей я своей помощью лишь навредила ещё больше, я полностью дистанцировалась от обитателей этого поместья. Для их же блага, естественно. Теперь я чувствую себя немного прокажённой. Будто несу окружающим лишь ворох неприятностей, словно сама моя близость — проклятие, от которого лучше держаться подальше.
— Госпожа, Ваш супруг просит Вас спуститься к обеду, — раздаётся голос Вель. Она вновь появляется в покоях, и вид у неё такой, будто она успела побывать за гранью жизни и вернуться оттуда. И это неудивительно, что мой муж способен навести ужас на любого одним лишь взглядом, одним тоном голоса, в котором звучит не просто гнев, а холодная, расчётливая ярость.
— Он был очень зол, когда ты доложила о моём самочувствии? — спрашиваю я девице без обиняков, глядя прямо в глаза. Ни к чему эти сантименты. Здесь, в этом доме, где каждый шаг — испытание, где каждое слово может стать оружием, лучше говорить прямо.
— Очень, госпожа, — отвечает Вель, комкая в руках испачканный чем-то чёрным передник. Её пальцы судорожно сжимают ткань, пытаясь унять волнение. — Он даже швырнул блюдо с фаршированными сазанами в принесшего их слугу.
— Поразительно! — мой голос полон презрения и молчаливой ярости. — Так поступить со своим любимым блюдом… Значит, эта неудача его сильно задела за живое. Вот только чем?
Вель, конечно, не может ответить на этот вопрос. Она лишь молча помогает мне сменить утреннее платье на дневное и уложить волосы в высокий пучок. По части причёсок она — самая настоящая мастерица, коих ещё поискать. Её пальцы ловко справляются с непокорными прядями, превращая хаос в безупречный порядок.
С удовлетворением осматриваю себя в зеркале. Из него на меня смотрит уже не та девчонка, которой я была всего лишь полтора месяца назад. За это время я научилась держать лицо непроницаемым, скрывать за маской спокойствия бурю, бушующую внутри. Но в битву с драконом нужно идти во всеоружии.
Достаю небольшую шкатулку из своих запасов одежды, что привезла из дома. В ней — драгоценности моей мамы и бабушки. Все они были заговорены, чтобы беречь и охранять свою хозяйку. Вот и пришло время им послужить ещё одной представительнице нашего древнего ведьминского рода.
— Вель, будь добра, помоги мне застегнуть это изумрудное ожерелье. Оно идеально подойдёт к этому платью, — подаю девушке колье, которое даже без бликов солнечного света начинает переливаться в моих руках. Это всё — ведьминские силы, заключённые в камне. Примечательно, что, попав в руки служанки, колье становится вполне обычным украшением, теряя своё таинственное магическое свечение.
Пока служанка занята колье, достаю пару серёжек ему в тон и вставляю их в уши. Идеально. Вот теперь я готова к встрече с мужем. Готова встретить его гнев, его упрёки, его ледяное молчание. Готова стоять твёрдо, не дрогнув, не позволив ему увидеть, как больно ранят меня его слова, как тяжело даётся мне эта игра в безразличие.
Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину и направляюсь к двери. Впереди — обед. Впереди — битва.
Моя дорогая супруга, ты, как всегда, прекрасна, — эти слова лорд Коррин цедит сквозь зубы, прожигая во мне взглядом дыру. Его глаза, холодные и непроницаемые, словно два осколка льда, не оставляют сомнений, что он в ярости. То, что я не переживаю о нашей недавней неудаче, раздражает его ещё сильнее — не меньше, чем то, что я надела свои фамильные драгоценности. Попав на моё тело, они вновь начали светиться едва заметным магическим светом, будто пробудились от долгого сна, напоминая всем о силе, которая течёт в моих венах.
— Спасибо, дорогой, мне очень приятно, — отвечаю ему, растягивая губы в улыбке, столь же ядовитой, сколь и неискренней. В эту игру с поддельной вежливостью можно играть вдвоём. Я знаю все правила, и каждое моё слово, каждый жест — это тщательно выверенный удар, замаскированный под покорность.
— Сегодня вечером мы должны прибыть во дворец императора, — муж педантично и с особым наслаждением нарезает мясо в своей тарелке, будто представляет в этот момент меня на месте куска говядины. Его нож движется с холодной точностью, и я невольно сжимаю пальцы, сдерживая дрожь. — От такого визита не отказываются, хоть я хотел бы, чтобы ты, моя дорогая, находилась в спокойной обстановке и ни о чём не волновалась. Волнение пагубно сказывается на зачатии дитя.
Его слова можно перевести так, что «Я бы хотел, чтобы можно было похоронить тебя в этих серых унылых стенах с запуганной до смерти прислугой, но, увы, это невозможно». В них звучит не забота, а угроза, замаскированная под беспокойство.