Страница 80 из 135
Незамужняя дочь, напротив, символизировала фамильную верность, не подверженную соблазнам предательства. Ее власть, с которой порой даже приходилось считаться, существовала лишь в той мере, в которой опиралась на моральный авторитет. Это придавало девственной дочери священную ауру. Выходя замуж, дочь отвечала уже за приверженность династическим потребностям других семей, она уступала последним, производя для них наследников. Незамужняя же девственница была символом всего бескомпромиссного и неподдельного и, таким образом, всего истинного.
Разумеется, не христиане придумали священную символику девственности. Культ домашнего очага, который поддерживался в каждом жилище невинной дочери, существовал еще со времен «Илиады», а огонь Гестии, девственной богини, по-прежнему хранили тридцать дев Весты в Риме. В какой-то мере принятие христианами такого образа святости было попыткой хотя бы отчасти наделить
plebs dei
(народ божий) сложной религиозной идентичностью, доступной в политеистической системе. Безусловно, троица диакона – пресвитера – епископа означала уменьшение влияния женщин, но и для мужчин, и для женщин она представляла собой отбор из бесконечного разнообразия ролей, идентичностей и полномочий, связанных со служением богам
18
[На эту приниженную роль женщин указывает Консолино, см.: Consolino F. Modelli di comportamento e modi di sanctificazione per l’aristocrazia femminile d’Occidente // Societa romana e impero tardoantico. Istituzioni, ceti, economia. Bari, 1986. Vol. 1. P. 273–306. О разнообразии ролей см.: Kraemer R. Her Share of the Blessings: Women’s Religions Among Pagans, Jews and Christians in the Greco-Roman World. New York, 1992.]
. Из античного мира перекочевало бесчисленное количество отдельных религиозных титулов, которые ученые так и не смогли идентифицировать. Но какой бы ни была природа этих ролей, факт остается фактом: в политеистической системе возможность участвовать в том или ином культе в качестве «специалистов» существовала для широкого круга лиц. Сдержанная иерархическая элегантность епископальной системы, вызывавшая зависть императора Юлиана, если и была жизненно важна для религиозного меньшинства, находящегося в осаде, то, как только опасность гонений миновала, у христиан практически не осталось возможностей для укрепления религиозной идентичности
19
[Два недавних и при этом очень разных описания становления женского аскетизма как средства утверждения женской власти: Elm S. Virgins of God: The Making of Asceticism in Late Antiquity. Oxford, 1994; Cloke G. This Female Man of God: Women and Spiritual Power in the Patristic Age, AD 350–450. London, 1995.]
.
Даже если оппозиционный статус церкви в Римской империи и затушевывал этот недостаток христианского устройства, мы можем видеть, как уже в период гонений среди рядовых верующих возникло некоторое беспокойство. Во время эпидемии чумы 252 года в Карфагене епископ Киприан столкнулся с тем, что прихожане были угнетены не самой угрозой смерти – Карфаген дал миру достаточно мучеников, – а перспективой опасности, которой не было придано никакого священного значения. Мужчины и женщины, принимавшие мученичество как почетную и даже славную судьбу, теряли самообладание перед страданиями без какого-либо духовного наполнения. Киприан ответил на ситуацию трактатом «О смертности», который представляет собой попытку переосмыслить христианскую церковь как союз духовных воинов, чьи личные сражения с демонами уныния и неуверенности столь же важны для всего церковного устройства, как и видимые достижения признанных героев. Но пока более поздние авторы неоднократно обращались к видению Киприана, церковь была все так же скупа на возможность самовыражения для своих прихожан. Существовала опасность, что такая политика привлечет либо настоящих духовных аскетов, либо нарочито благочестивых людей, не привлекая при этом добропорядочную середину.
В этой закрытой среде аскетическое движение создавало освежающую возможность новизны. Такая возможность вовсе не отменяла честных намерений его приверженцев, скорее предоставляла новый источник для поисков нарратива и идентичности, с которыми миряне могли экспериментировать, но пока не находили подходящий им тип и степень интенсивности участия. Для женщин это было даже более желанно, учитывая их ограниченный доступ к церковной иерархии
20
[Martimort A. G. Les diaconesses: essai historique. Rome, 1982.]
.
Когда Амвросий Медиоланский отстаивает право на запрет семьям обращенных девственниц принуждать девушек к браку, он делает это с учетом всего разнообразия прихожан. Обет девственности да не будет отозван ради высших целей брака:
Много плодов в поле, но то лучше, которое изобилует и плодами, и цветами. Таким именно и является поле Церкви, обильное различными дарами. Здесь ты видишь побеги, распускающиеся цветом девства, а там, как рощи на лугах, мощно поднялось вдовство; в другом месте ты увидишь как бы ниву церковную, щедрым урожаем супружества наполняющую житницы мира и словно бы виноградные давильни Господа Иисуса, переполненные плодами брачного виноградника, изобилующие дарами верного супружества
21
[Амвросий Медиоланский. Собрание творений. М., 2012. С. 293, 295.]
.
Утверждает он и то, что девственность играет особенно важную роль в силу ее близости к жизни небесной:
Я спрашиваю, почему же это [девство] порицают: потому ли, что позорно, или потому, что ново, или потому, что бесполезно? Если позорно, то тогда, значит, позорны все обеты, позорна тогда жизнь ангелов, которой подобна благодать воскресения; ибо те, которые не выходят замуж и не женятся, будут как ангелы на небесах (Мф 22:30). И во всяком случае тот, кто это осуждает, тот порицает и стремление к воскресению (6.27)
22
[Там же. С. 287, 289.]
.
Именно Амвросий вывел идеал девственности на видное место в латинской церкви, и именно он скорее, чем кто-либо еще, нашел в девственности ключ к толкованию библейского литературного наследия как богатого источника ролевых моделей для верующих
23
[См.: Consolino F. E. Dagli exempla ad un esempio di comportamento cristiano: il De exhortatione virginitatis di Ambrogio // Rivista storica italiana. 1982. № 94. Р. 455–477; Veni huc a Libano: la sponsa del Cantico dei Cantici come modello per le vergini negli scritti esortatori di Ambrogio // Athenaeum n. s. 1984. № 62. Р. 399–415.]
.
В 107‑м письме Иеронима, написанном в 403 году невестке Павлы Лете, есть намек, что девственность дочери могла объединить семью, независимо от религиозной принадлежности: