Страница 79 из 135
Язык христианской идентичности
Из-за проблемы документации этот раздел нашего повествования начинается с 380‑х годов. Однако, чтобы понять контекст распространения аскетизма среди столичной аристократии, данных о которой достаточно, нам необходимо оглянуться на начало IV века, к которому часто обращаются в связи с константиновской революцией. Мы увидим, что дочернее отречение от мира имело значение, во многом схожее с викторианским идеалом домашней женственности, с той лишь оговоркой, что обет безбрачия, принятый девушкой, сигнализировал о благородном презрении семьи к земным богатствам и искреннем принятии ангельской жизни мира грядущего.
Практически сразу после прихода к власти императора Константина, начиная с Эдикта о веротерпимости 313 года, мы наблюдаем изменения относительно религиозной принадлежности в имперском законодательстве. Уже в 320 году приостановлены положения законов Августа о браке, запрещавшие безбрачие
10
[Codex Theodosianus 8.16.1 (31 января, 320).]
. Наверняка это было результатом высокого почитания движения пустынных аскетов Египта со стороны таких влиятельных и хорошо информированных людей, как Евсевий, епископ Кесарии с 313 по 339 год, и Афанасий, епископ Александрии с 328 по 373 год, чья биография отца-пустынника Антония побудила к обращению в аскеты не только молодого Августина, но и бесчисленное множество других.
Не стоит забывать и о другом важном факторе. С 313 по 320 год радикальные изменения произошли и в правовом статусе епископов. С одной стороны, епископам и духовенству постепенно предоставляется иммунитет от экономических обязательств, которые лежали на куриальном классе; с другой – епископам был дан гражданский статус, равный статусу магистратов и включавший в себя право выносить решения в юридических спорах
11
[Ibid. 16.2.1 (31 октября, 313); 16.2.2; 1.27.1.]
. Теперь рукоположение в духовенство или посвящение в епископы больше не предполагало необходимости рисковать своей жизнью. Менее чем за 10 лет это превратилось в доступный способ социального продвижения, еще и минуя при этом обремененный долгами куриальный класс. Эффект таких изменений проявился не сразу, однако за одно столетие городские советы уступили большую часть своей власти епископским судам
12
[Brown P. Power and Persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian Empire. Madison, 1992.]
. Поскольку от священнослужителей в целом ожидалось, что они будут жениться и заводить детей, умелое рукоположение или посвящение сыновей хорошо вписывалось в финансовые планы растущей семьи. Это вовсе не являлось целью законодательства: Константин, по-видимому, рассматривал духовенство начала IV века как группу, низкий социальный статус и отсутствие доходов которой делали ее экономически уязвимой
13
[См.: Frend W. H. C. The Rise of Christianity. Philadelphia, 1984. P. 489.]
. Но с учетом меняющейся репутации и укрепления власти епископского ведомства приток амбициозных людей в церковь был вполне объясним.
Здесь и возникла самая неуловимая и всепроникающая опасность, с которой столкнулась церковь IV века. Как отличить слуг Божьих от слуг мамоны? Это волновало церковь с самого начала. Из церковного руководства I века, Дидахе, мы знаем, что недобросовестные люди могли извлекать прибыль из любой формы харизматического лидерства; проблема оказалась куда серьезнее, когда злоупотребление доверчивостью верующих переросло из поиска места для ночлега в поиск места среди высоких гражданских должностей.
И это не говоря уже о том, что епископат IV века был средоточием шарлатанов. Даже честные, благонамеренные священнослужители были рады получить выгоду в ситуации, которую они считали второстепенной относительно их высшей цели. И это было поводом для беспокойства. При этом мы можем представить, что, когда такой человек, как Амвросий, губернатор Эмилии-Лигурии, был избран епископом имперского города Милана в ноябре 373 года, его энтузиазм по поводу аскетической жизни был воспринят как обнадеживающий сигнал, что он не намерен использовать свое положение в династических целях
14
[McLy
.
От Аммиана Марцеллина мы также знаем, что среди мирян считалось, будто некоторые великие семьи превзошли своих соперников в богатстве благодаря махинациям по завоеванию благосклонности Константина и его наследников
15
[Ammianus Marcellinus. Res gestae 16.8.12.]
. Когда Аниция Деметриада, наследница той же семьи, чье незаконное обогащение осудил Аммиан
16
[Ibid. 27.11.1. Амвросий был обязан своим положением губернатора (consularis) покровительству того же Петрония Проба.]
, в раннем подростковом возрасте объявила о своем решении принять постриг, поздравления, поступившие со всего Средиземноморья, хотя бы отчасти были продиктованы облегчением.
Невинность дочери аристократического семейства занимала важное место в воображении позднеримского общества. Примечательно, что Аммиан включает описание страха Констанция II перед убийством в рамках того же обсуждения алчности и придворных интриг, в котором осуждает и жадность предков Деметриады:
Констанций, со всей своей чрезмерной подозрительностью, постоянно грезил покушениями на свою жизнь. Он уподобился в этом знаменитому сицилийскому тирану Дионисию, который из‑за этой своей слабости научил своих дочерей парикмахерскому искусству, чтобы не поручать бритье своего лица кому-либо чужому
17
[Аммиан Марцеллин. Римская история. СПб., 2000. С. 94–95.]
.
Незамужняя дочь была единственным человеком, которому можно было доверить держать нож у горла правителя, не опасаясь, что она соблазнится и даст волю соперническим амбициям. Этот яркий образ вобрал в себя ряд важных черт позднеримской мысли. Не только отношения между семьями, но и отношения между мужчинами часто характеризовались тем, что, вместо корыстного использования чужого доверия, они бдительно отслеживали признаки предательства. Сыновья были главным источником опасности: если будущее сына становилось мишенью для бесчестных намерений другого мужчины, то его нетерпение в стремлении к власти или богатству могло стать угрозой для самого отца.