Страница 78 из 135
могло означать не хронологию, а предпочтение.) В любом случае Гордини предполагает, что к этому времени орден девственниц был достаточно укоренен на Западе, но в середине – конце IV века наблюдался все больший приток аристократок
*
[Хотя свидетельства об аскетизме в Риме до Марцеллы неопределенны, Гордини предполагает (231–232), что можно утверждать о существовании там девственниц по аналогии с Карфагеном (и другими местами).]
. Именно это возросшее значение аскетизма среди аристократии, а вовсе не его появление в целом стало причиной перемен в Риме.
Осмысление презрительного отношения Иеронима к браку и продолжению рода не входит в рамки данного исследования. Однако его критика затрагивает важные вопросы о социальном положении аскетического движения в Риме и о социальной напряженности, которую успех движения мог вызвать среди влиятельных людей.
Нам еще предстоит рассмотреть участие женщин в аскетическом движении. Почему их участие было желательно с точки зрения мужчин, вполне очевидно: оно отражало добродетель последних, – но почему женщины и сами были заинтересованы в этом? В следующем разделе мы обратимся к мнению тех осмотрительных персон, что не поддались новой моде женского аскетизма. Здесь же наша задача – понять энтузиастов.
За последние два десятилетия появилась литература, принципиально важная для понимания того, что женщины находили привлекательным в символической системе, подчеркивающей их смирение и чистоту. Наиболее плодотворное объяснение укоренено в контексте власти: отказываясь от открытых посягательств на мирскую власть, женщины взамен обретали личную автономию и к тому же укрепляли свой социальный авторитет
8
[Ruether R. Misogynism and Virginal Feminism in the Fathers of the Church // Religion and Sexism: Images of Women in the Jewish and Christian Traditions. New York, 1974. P. 150–183. См. также: Clark E. Ascetic Renunciation and Feminine Advancement: A Paradox of Late Ancient Christianity // Anglican Theological Review. 1981. № 63. Р. 240–257.]
. Такая модель получила широкое признание и почти наверняка верна в своем основном посыле.
Однако принятие данной интерпретации требует дополнительных пояснений. Есть опасность скатиться к одному из двух полюсов – романтизму или редукционизму, каждый из которых исключает дальнейшее обсуждение. Редукционистская точка зрения – и более или менее ницшеанская позиция – считает отречение для обретения власти циничным и манипулятивным. Романтическая точка зрения, напротив, предполагает, что с приходом аскетизма власть не была доступна женщинам. Такой подход основан на концепции лишения женщин власти в языческом или традиционном христианском контексте, так что их положение в аскетическом движении может показаться меньшим из зол (подход, который был оспорен применительно к древнему иудазиму
9
[Brooten В. Jewish Women’s History in the Roman Period: A Task for Christian Theology // Christians among Jews and Gentiles. Essays in Honor of Krister Stendahl on His Sixty-Fifth Birthday / Eds. W. E. Nickelsburg, G. W. MacRae. Philadelphia, 1986. P. 22–30. См. также: Keilenbach K. von. Anti-Judaism in Feminist Religious Writings. Atlanta, 1994.]
). Обе эти точки зрения неудовлетворительны. Все, что нам остается, так это разработать язык для обсуждения подъема аскетизма, который учитывал бы отношения власти, не рассматривая их в строго романтических или редукционистских терминах.