Страница 77 из 135
Итак, часто, когда дочь жаждет устремляться к лучшему, мать, беспокоясь о детях, смущаясь быстротечной красотой, которую она представляет [в них], тая от ревности, тотчас спешит сделать дочь чадом века сего, вместо того, чтобы обручить ее Богу. Все воображаемые беды устраивают [ей] засаду, однако не бойся, дитя! Подними глаза ввысь, где [живет твой] Возлюбленный! Иди по стопам той Фёклы, которая шла перед [тобой] и о которой ты слышала <…> даже если Феоклия тревожится, даже если Фамирид рыдает, даже если Александр приходит вслед за ним, даже если судья угрожает – да не угаснет любовь
5
[Василий Кесарийский. Гомилия «О девстве» (CPG 2081) // Метафраст: Научный журнал / Московская духовная академия. Сергиев Посад, 2019. С. 91.]
.
Хотя проповедь явно обращена к родителям будущих аскетов, в этом фрагменте автор адресуется непосредственно к девушке, отводя ее несговорчивой матери роль Феоклии, родительницы Фёклы.
Точно так же видим мы и в «Житии Мелании Младшей», написанном между 440 и 453 годами, хроники из жизни героини, которая неоднократно пытается освободиться из-под ответственности замужества и рождения наследника для обширных владений своей семьи. И хотя ее семья – христиане, условия, при которых проявляется ее сопротивление привычным требованиям о продолжении рода, совпадают с теми, что мы видели в апокрифических деяниях
6
[Clark E. The Life of Melania the Younger: Introduction, Translation and Commentary. Lewiston, New York, 1984.]
. Пусть мы знаем совсем не много об авторах или читателях христианских романов II и III веков, к концу IV века мы можем, по крайней мере, предварительно определить и тех и других. В случае «Жития Макрины», «Жития Мелании» или письма Иеронима можно идентифицировать авторов, читателей и даже относительно точные даты создания. Как только литература аскетизма обрела аудиторию из аристократии, стало возможным отследить и напряженность, которую вызывает фигура аскетической героини-аристократки.
Таким образом, не случайно именно в тот момент, когда аскетические повествования переживают сдвиг своего социального положения, мы начинаем находить существенные свидетельства о составе их читательской аудитории. Мы не можем быть уверены, что мужчины и женщины II и III веков проецировали на эти тексты одни и те же вопросы и проблемы, однако полезно понаблюдать за процессом, посредством которого читатели и писатели IV века договаривались об их значении.
Обратимся на мгновение к отрывку из «Деяний Павла и Фёклы», на который ссылается анонимная «Гомилия о девстве» и который наиболее точно соответствует ситуации, описанной в письме Иеронима к Павле. Там мы тоже наблюдали мало сочувствия к матери, потерявшей дочь. Насмешки Иеронима в адрес тех, кто считал его ответственным за смерть Блезиллы, можно понять, лишь учитывая враждебное отношение к брачному давлению, обрисованному в христианском романе. Допущение, что на похоронах Блезиллы враги Иеронима были обеспокоены лишь тем, что город потерял потенциальную мать наследников, выставляло этих порицателей в намеренно невыгодном свете.
Сопоставляя Блезиллу и Фёклу, особенно в письме, где Иероним призывает Павлу отринуть скорбь, он балансирует на грани сравнения Павлы, не только матери аскетичной дочери, но и самой имеющей репутацию аскетки, с Феоклией, матерью Фёклы, известной лишь своей неспособностью признать важность проповеди святого Павла. Такая инсинуация, каким бы неосязаемым ни был ее подтекст, была рассчитана на то, чтобы поразить сердце горюющей женщины.
С риторической точки зрения эта инсинуация должна была напомнить Павле, что ее социальное положение и материальное благосостояние могут быть представлены в столь же нелестном свете, если она откажется следовать совету Иеронима относительно богатства, которые так мешали духовному прогрессу самой Павлы и ее оставшихся детей. При этом их отношениям это никак явно не навредило, и Павла с радостью последовала за ним в изгнание и финансово поддерживала его до конца своей жизни. Однако же обращение Иеронима к христианской традиции с тем, чтобы высмеять надежды аристократических семей, которые те возлагали на своих наследников, особенно когда он обращается к знатной госпоже и к тому же христианке по поводу ее умершего дитяти, выдает его склонность к риску. И все же это был тщательно продуманный риск: выражая свое презрение к тем мирским преимуществам, которыми обладали другие, но не он, Иероним мог выровнять собственное положение, будь то его соперники или союзники. С другой стороны, если бы эта стратегия провалилась, он рисковал быть отвергнутым как лицемерный выскочка.
Для Иеронима и для тех, кто его окружал, ставки были высоки. Его кратковременное пребывание в Риме совпало с периодом, когда христианское население претерпевало радикальные демографические перемены. Покидая Рим, Иероним оставлял позади аудиторию, в которую теперь входили люди, равные по своей социальной позиции проконсулам, чьи тревоги высмеивала ранняя христианская литература. Среди самых пылких последователей христианства стали появляться дочери респектабельных римских семей. И вот, с приходом моды на аскетизм среди знати, христианские рассказы о высокородной героине и ее борьбе за освобождение от уз брака приобрели новое социальное значение. Риторика аскетизма – и ее обращение к образу воздержанной героини – была рассчитана на аудиторию, в которую явно не входила элита, находившаяся в центре имперской власти.
Когда мы рассматриваем влияние аскетического романа учитывая эти обстоятельства, мы вынуждены очертить именно эту изменяющуюся динамику между вымышленными персонажами и реальными читателями. Г. Д. Гордини напоминает нам, что прославление Иеронимом Марцеллы, покровительствовавшей ему в начале его пребывания в Риме, как первой римской аристократки, принявшей монашеский образ жизни, не означало, что Марцелла была первой женищиной-аскеткой в Риме, скорее – первой среди знати
7
[Jerome, Epistula 127.5 (CSEL 56.149); Gordini G. D. Origine e sviluppo del monachesimo a Roma // Gregorianum. 1956. № 37. Р. 220–260.]
. На деле такое прославление вполне могло оказаться стереотипным, судя по фигуре Евстохии в 22‑м письме Иеронима, которую он описывал как первую девственницу, несмотря на то что в ее собственном кругу уже была Азелла, принявшая постриг еще до рождения Евстохии. (В случае с Евстохией прилагательное
prima