Страница 76 из 135
Глава 22
Когда из средины погребальной процессии выносили тебя, впадшую в обморок, народ перешептывался между собою: «не правду ли мы говаривали? Мать жалеет о дочери, доведенной до смерти постами, жалеет о том, что не имела внуков по крайней мере от второго ее брака. Доколе этих противных монахов не выгонят из города, не побьют камнями, не потопят в реках? Они обманули несчастную matrona (матрону). Что она не хочет быть монахиней, видно из того, что ни одна язычница не оплакивала так детей своих»
1
[Творения блаженного Иеронима Стридонского. (Библиотека творений св. отцов и учителей церкви западных…). Киев, 1880. С. 208–209.]
.
Такие слова написал выдающийся библеист в утешение вдове-аристократке в связи со смертью ее двадцатилетней дочери от того, что сегодня можно было бы назвать обострением симптомов анорексии. И это письмо стало прелюдией к позору и отъезду из Рима одного из самых блестящих мужей, которых знала латинская церковь. Осенью 384‑го Иероним, автор этого письма, переживал расцвет сил. Он только что вернулся в Рим после продолжительного отсутствия и удостоился беспрецедентных похвал при папском дворе и среди аристократических мирян за свои рвение и ученость. Несколькими месяцами ранее он приступил к поразительно амбициозному проекту – пересмотру и переводу почти все существующей латинской Библии, – результат которого лежит в основе известной нам версии Вульгаты. Смерть Блезиллы, дочери Павлы, его социальной и литературной патронессы и самой близкой подруги, должна бы показаться настоящей семейной трагедией, не меньше. Правда, и не больше. Однако, оглядываясь назад, можно сказать, что именно она становится поворотным моментом, ибо примерно через месяц, 11 декабря 384 года, Дамасий, епископ Рима, также встретил свою смерть.
Дамасий, автор ученых поэм о раннехристианских мучениках, текстов, высеченных в камне или выложенных в мозаике многих римских катакомб и базилик, был литературным ментором Иеронима и его заступником. Смерть Дамасия оставила Иеронима уязвимым для стрел тех, кто завидовал его способностям или презирал его смелые устремления, которыми тот добился расположения папского двора. Смерть Блезиллы была повсеместно воспринята как результат неумеренного самоистязания, которую Иероним навязал девушке несмотря на ее слабое здоровье, – ответственность за ее смерть была всецело возложена на него. Для тех, кто считал, что ничего хорошего из Иеронима как фигуры арбитра аскетической строгости среди сенаторских дам (знакомство с которыми по праву должно было быть признано недопустимым для его положения) не выйдет, трагический исход вовсе не был неожиданностью.
И года не прошло, как Иероним бежал из Рима в Палестину. К тому времени обвинения в смерти Блезиллы были наименьшей из его проблем. Тень позора легла и на его отношения с Павлой, скорбящей матерью. То, что его близость с вдовой стала поводом для скандала, подтверждается письмом, отправленным из морского порта Остии накануне его отъезда в августе 385 года, к его другу – и другу Павлы – аскетке Азелле
2
[Epistula 45 (CSEL 54.323–329). Судя по всему, он был формально выслан в августе 385-го, по крайней мере он покинул Рим именно в этом месяце.]
. Судя по всему, против Иеронима было выдвинуто официальное обвинение в соблазнении, и, хотя впоследствии оно было снято, Иероним был лишен всяких перспектив в римской церкви.
И хотя подробности опалы Иеронима, безусловно, будоражили возмущенных матрон, отвлекая их от римского августовского оцепенения, нас они беспокоить не должны. Что нам интересно, так это условия, которые позволили Иерониму упрекнуть скорбящую Павлу, ибо именно они определяют зазор, образовавшийся между Иеронимом и предыдущими поколениями. Его слова вызовут в IV веке резонанс, который мы и должны постараться отследить, если хотим понять перемены в культурном распределении сил, вызванные обращением сенаторского сословия в христианство.
Когда Иероним описывает порицателей, крайне противоречивой предстает и его подруга и покровительница Павла. Сатира эта во многом черпает свою риторическую силу из христианской традиции высмеивания желания родителей выдать своих дочерей замуж в юном возрасте и за богатого жениха, и такая аналогия, даже если изначально она направлена сугубо на порицателей, компрометирует и Павлу. Иероним, безусловно, знал эту традицию, более того, в другом месте он уверяет другую дочь Павлы, Евстохию, что, если она будет следовать его наставлениям о том, как достичь идеала девственности, в день Страшного суда Фёкла из Иконии, героиня «Деяний Павла и Фёклы», примет ее в свои объятия
3
[Epistula 22.41 (CSEL 54.209).]
.
К концу IV века обращение к образу Фёклы для оправдания аскетизма дочерей было общепринятым приемом. Так, в биографии старшей сестры Григория Нисского – им же и написанном «Житии Макрины» – сообщается о видениях их матери Эмилии во время родов:
Когда нашей матери настало время рожать первый раз, то во сне она увидала, что держит в руках младенца-дочь. Тут же явился величественного вида муж, назвавший младенца Фёклой – именем той, которая имела великую славу среди дев. Назвав это имя трижды, Небесный гость стал невидим, одновременно облегчив нашей матери роды. Таким образом, как только она проснулась, то сразу же родила сестру. Итак, у нашей сестры было тайное имя Фёкла. Я думаю, что Ангел Господень, явившийся матери, не хотел навязать родителям имя Фёкла, но, назвав ее так, заранее указал на сходство ее произволения с жизнью девы Фёклы
4
[Перевод цит. по: Новый эклогион. Избранные жития святых, пересказанные преподобным Никодимом Святогорцем. Псков, 2008. С. 185.]
.
Родитель, осознавший ценность аскетического призвания ребенка, получал провидческое подтверждение. Родитель, не осознавший этого, считался духовно негодным.
В анонимной греческой «Гомилии о девстве», адресованной родителям, эта проблема сформулирована следующим образом: