Страница 135 из 135
И мы не можем более позволять себе игнорировать такие сложности. В нашем веке уже произошел сдвиг в риторической традиции гендера, не менее глубокий, чем в позднеримский период. Хотя и девственница, и невеста остаются элементами нашего культурного воображения, их символическая функция в укреплении положения женщин как ответственных за создание и поддержание согласия внутри родственной группы все чаще воспринимается западными элитами как унизительная для женщин, что тесно связано с эрозией родственной группы как центральной социальной, экономической и политической единицы. Но одна из наиболее мощных вариаций христианской аскетической героини – героиня, запертая в
domus
неправедных родственников-мужчин, – приобретает все большее значение по мере того, как одна часть западного общества отдает предпочтение отдельной личности перед семьей как местом моральной чистоты, в то время как другая часть этого общества, вторя большей части остального мира, прибегает к моральному языку «семейных ценностей» – традиционализму, весьма далекому по духу от традиций римских интеллектуалов, как языческих, так и христианских.
И в постколониальном мировом порядке это явление имеет первостепенную важность. В то время как традиционалистским решениям западных и постколониальных обществ регулярно вменяются обвинения в женоненавистничестве, сами традиционалисты, напротив, используют идеал нежелания – отказ женщин участвовать в общественной жизни – для того, чтобы утвердить свою автономию от западных культурных элит и выразить свое возмущение в их отношении
3
[См.: Brown K. Mc. Fundamentalism and the Control of Women // Fundamentalism and Gender. New York, 1994.]
. Состязание за право говорить от имени героини, скрытой или запертой в домохозяйстве, становится борьбой за право присвоить себе ее полномочия, обретенные ею как фигурой, подвергшейся несправедливому ущемлению.
К чему приведет введение идеологически заряженной героини в дискуссию между западными гуманистическими элитами и их фундаменталистскими критиками, пока неясно, но обращение к такой фигуре следует принимать с осторожностью. Мы уже видели, что ее магнетизм может иметь далекоидущие и в некоторых случаях разрушительные последствия. И то, что эти последствия не до конца понятны даже для Античности, означает, что и для современности их значение точно так же неясно и, вероятнее всего, небезопасно. В случае поздней Античности авторитет этой героини благоприятствовал сторонникам того, что современный гуманист мог бы назвать религиозным экстремизмом, причем в ущерб плюралистической чувствительности римских традиционалистов. Возможен ли такой исход в наши дни, во многом зависит от того, насколько внимательно мы относимся к изменчивой роли гендера в дискурсе морального превосходства, и в частности к риторическим значениям, которыми наделяем
pathos
(пафос) героини. Поворачиваясь от прошлого к будущему, мы должны остерегаться очарования героини, которая все еще находится среди нас.