Страница 81 из 135
Кто поверил бы, что у Понтифекса Альбина, вследствие материнского обета, родится внучка, которая, в присутствии обрадованного деда, еще лепечущим языком малютки будет петь Христово аллилуя? Кто поверил бы, что старик воспитает в своих недрах деву Божию? Но надежды наши были верны и счастливы. Святой и верный дом освящает мужа неверного
*
[Альбин – отец Леты (Publilius Caeonius Caecina Albinus), Лета вышла замуж за сына Павлы Токсоция, и ребенок во фрагменте – их новорожденная дочь, также названная Павлой.]
24
[Творения блаженного Иеронима Стридонского. С. 1–2.]
.
Далее в письме любовно описываются все подробности того, как должна быть воспитана дочь Леты. И картина этой жизни насыщена библейскими аллюзиями:
Когда же станет она подрастать и, по образу Жениха своего, укрепляться в премудрости, в летах и благодати у Бога и людей, пусть ходит в храм истинного Отца с родителями своими; но из храма пусть не выходит вместе с ними. Пусть ищут ее на пути мира между толпами и многолюдством родных, и пусть никогда не находят ее нигде, кроме святилища Писаний, – поучающейся у пророков и апостолов о духовных браках
25
[Там же. С. 9.]
.
Можно себе представить, насколько окрепла идентичность ребенка и его семьи, а также их отношения с церковью. Для семьи освятить непорочность дочери означало занять привилегированное положение в соприкосновении с церковной структурой и традицией, а заодно утвердить вековые идеалы дочерней почтительности и невинности.
Когда речь шла о выборе девушки, срабатывали те же факторы. Сохранилось несколько писем, где девственниц-аристократок поздравляют с принятием пострига. В письмах подчеркивается важность размышлений над Священным Писанием и сопоставления с личным опытом. 22‑е письмо Иеронима к деве Евстохии, дочери Павлы и золовки Леты, начинается с обращения к образу Киприана, который описывает жизнь веры как эсхатологическую битву. Иероним продолжает, обращаясь уже к собственным аскетическим сражениям в годы его отшельничества в сирийской пустыне (374–376). Обращение к личному опыту должно было побудить девушку к воображаемому участию в героических свершениях пустыннического движения, которое в те годы вызывало большой интерес в Риме и Милане. (Иероним пишет о своем опыте за четыре года до знакомства Августина с вторичным источником «Жития Антония», упомянутого в его «Исповеди».)
Он приглашает ее в мир, созданный из образов Песни песней:
Всегда да хранят тебя тайны ложа твоего; пусть всегда с тобою внутренне веселится жених. Когда ты молишься, ты беседуешь с женихом; когда читаешь, он с тобою беседует, – и когда сон склонит тебя, он придет за стену и прострет руку свою чрез оконцо, и коснется чрева твоего; и пробудившись ты встанешь и скажешь: «я изнемогаю от любви» (Песн 2:5); и услышишь в свою очередь от него: «Сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник» (Песн 4:12).
Какой бы ни была наша реакция на такой совет, данный девушке сорокалетним или пятидесятилетним мужчиной, мы не можем отрицать: он позволяет Евстохии ощутить собственную значимость и разглядеть собственную идентичность во время ее соприкосновения со священным текстом.
В письме Пелагия к Аниции Деметриаде, внучке Петрония Проба, по поводу ее пострига в монахини (ок. 414 г.) мы видим, как тщательно проанализирован момент с поощрением:
Всякий раз, как мне бывает нужно говорить об устроении нравов и святой жизни, я имею обыкновение прежде всего показывать силу и качество человеческой природы и чего она может достигнуть, и затем уже склонять душу слушателя к различным видам добродетели, потому что нет никакой пользы привлекать к тому, что считается недостижимым. Мы никогда не можем стать на путь добродетелей, если не имеем надежды, потому что отчаяние в достижении желаемого парализует всякую попытку к деятельности. Держась такого порядка увещания в прочих трудах, я думаю, что в особенности его следует держаться здесь, где тем полнее должно обнаружиться благо природы, чем более совершенная жизнь служит предметом назидания, чтобы дух не оказался тем более косным к добродетели, чем менее он считает достижимым для себя, и, не понимая того, что в нем есть, думает, что он не имеет этого
26
[Перевод цит. по: Книга еретиков / Сост., предисл., коммент. Д. С. Бирюкова. СПб., 2011. С. 198.]
.
Письмо к Деметриаде обычно интерпретируется как манифест Пелагия о свободе воли, и такое прочтение вовсе не ошибочно. Однако в то же время оно является и попыткой справиться с проблемой, беспокоившей церковь на протяжении IV века. Необходимо было отыскать средство, которое позволило бы отличить христиан с серьезными намерениями от тех, кто только назывался таковыми. Важно было отвратить последних, но еще важнее – не сокрушить дух первых отсутствием всякой поддержки.