Страница 74 из 135
(целомудрие), могли влиять на статус, разве что упрочняя ее положение внутри собственной группы. Поскольку эти добродетели были призваны стабилизировать, а не нарушить социальный порядок, их естественной тенденцией являлось противодействие социальной мобильности. При этом престиж отречения мог при определенных обстоятельствах обеспечивать нечто очень похожее на мобильность. Возделывая аскетическую добродетель, женщина могла попасть в ту сеть социальных отношений, благодаря которой она оказалась бы связана с людьми более высокого социального положения на условиях христианского единомышления, которые сглаживали бы различие в статусе. Хотя, за исключением редких случаев, это не обеспечивало классовой мобильности, такое нарушение нормативных моделей социального взаимодействия было выгодно тем, чьи амбиции превышали их возможности в рамках традиционной системы.
Когда на карту были поставлены классовая солидарность и распределение богатства, такие нарушения могли быть опасны для порядка. Например, в
novellae
Майориана отмечается обеспокоенность экономическими интересами, которые оказались под угрозой, когда одна вдова решила не выходить замуж повторно. Это говорит о том, что христианская добродетель как предлог для разрыва ожидаемой передачи имущества и самой социальной материи, важнейшим элементом которой была эта модель передачи, воспринималась как опасность, которую необходимо было остановить законодательно, если общественное давление не срабатывало. Дата принятия законодательства за 20 лет до номинального конца Западной Римской империи свидетельствует о том, что общественного давления было недостаточно.
Сепаратисты и традиционалисты
Таким образом, мы видим раскол среди христиан по вопросу культурного консерватизма. То, что для одних было и всегда оставалось искренним поиском идентичности, для других было предлогом для самоутверждения. Культурная принадлежность стала риторически взрывоопасна с появлением сепаратистского движения внутри христианства. Его сторонники утверждали, что ценить наследие, общее с нехристианскими друзьями и родственниками, – это скорее отступничество, чем проявление просвещенной терпимости. Хотя большинство образованных христиан не видели в языческом литературном и культурном наследии никакой проблемы и считали его достойным почитания, обвинения в язычестве, почерпнутые из ранних христианских писаний, становились все более частыми, даже если они ссылались на давно минувшие времена, когда сами христиане считали себя изгнанниками.
Не стоит путать сепаратизм и моральную чистоту, хотя именно это и было намерением сторонников первого. Создавая путаницу в отношении источника моральной чистоты, сторонники культурного сепаратизма смогли лишить христианское общество идей умеренности и терпимости, на которых оно основывалось на протяжении веков, как это делали и смежные религиозные и философские системы. Вместо этого был введен фундаменталистский язык внутреннего морального превосходства.
Примеры в сочинениях Иеронима подтверждают это. В своем 21‑м письме к Дамасу, интерпретируя историю о блудном сыне, Иероним сетует, что «ныне мы видим, что даже священники Божьи, оставив Евангелие и пророков, читают комедии, поют любовные слова буколических стихов, имеют Вергилия и то, что для детей допускается по необходимости, делают для себя предметом преступного удовольствия…»
32
[Творения блаженного Иеронима Стридонского. С. 87.]
. Это напоминает сон Иеронима, рассказанный им Евстохии в 22‑м письме, где кульминацией его успехов в обретении пустынной мудрости становится отказ от мудрости школ:
Много лет назад, когда я хотел ради царства небесного удалиться от дома, родителей, сестры, знакомых и, что еще труднее этого, от привычки к роскошной жизни и отправиться в Иерусалим, – я не мог вовсе оставить библиотеку, с такими заботами и трудами составленную мною в Риме. И таким образом я, окаянный, постился и намеревался читать Туллия
*
[В английском тексте Cicero, в ориг. Tullium. – Примеч. пер.]
. После частых бессонных ночей, после слез, из самой глубины души исторгнутых у меня воспоминанием о прежних прегрешениях, я все-таки держал в руках Плавта
*
[В английском тексте Plato, в ориг. Plautus. – Примеч. пер.]
. Чуть иногда я приходил в себя и начинал читать пророков, – меня ужасала необработанность речи; слепыми глазами не видя света, я думал, что виною этого не глаза, а солнце
33
[Там же. С. 131–132.]
.
Повествование продолжается в том же духе, пока Иероним не заболевает лихорадкой и не начинаются приготовления к его похоронам. В бреду молодому ученому является небесное видение:
Как вдруг, восхищенный в духе, я был представлен к престолу Судии; где было столько света, столько блеска от светлости окружавших, что, упавши на землю, я не осмеливался взглянуть вверх. На вопрос о том, кто я, я назвал себя христианином. Но Восседавший сказал: лжешь, ты цицеронианин, а не христианин; ибо где сокровище твое, там и сердце твое (Мф 6:12).
Такие обвинения скорее исходили от земных соперников, чем от небесного судьи. Мы увидим, что, пока Иероним обличает своего бывшего соученика Руфина в том, что тот притворяется язычником, в своей «Апологии против Иеронима» Руфин выдвигает аналогичные обвинения против Иеронима и явно ссылается на рассказ о «цицероновском» сне, чтобы донести свою точку зрения
34
[Rufinus. Apologia 2.6–7 (CC 20.87–88).]
. Так Руфин смог всерьез обратить, казалось бы, и без того самоуничижительное признание Иеронима против него самого.
Это означает, что вопрос «Должны ли христиане читать языческую литературу?» был очень даже искусственен. Как показал Аран Кэмерон, среди образованного населения в Риме конца IV века «язычники» и «христиане» были прежде всего римлянами. Более уместным был бы вопрос: «Существуют ли обстоятельства, при которых христианам выгодно заявлять, что они не читают языческую литературу (даже если они ее читают)?» И этот вопрос уже интереснее и сложнее, особенно если учесть, что выдающиеся христианские писатели конца IV века отличались относительной культурной грамотностью. По мнению Кэмерона, хотя и Сервий, и Макробий называли Вергилия
pontifex maximus
(верховный жрец), а «Энеида» могла играть религиозную роль в позднем язычестве, это не имело практического влияния на широко распространенное использование христианами Вергилия
35