Страница 71 из 135
Всегда да хранят тебя тайны ложа твоего; пусть всегда с тобою внутренне веселится жених. Когда ты молишься, ты беседуешь с женихом; когда читаешь, он с тобою беседует, – и когда сон склонит тебя, он придет за стену и прострет руку свою чрез оконцо, и коснется чрева твоего; и пробудившись ты встанешь и скажешь: «я изнемогаю от любви» (Песн 2:5); и услышишь в свою очередь от него: «Сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник» (Песн 4:12).
Какой бы ни была наша реакция на такой совет, данный девушке сорокалетним или пятидесятилетним мужчиной, мы не можем отрицать: он позволяет Евстохии ощутить собственную значимость и разглядеть собственную идентичность во время ее соприкосновения со священным текстом.
В письме Пелагия к Аниции Деметриаде, внучке Петрония Проба, по поводу ее пострига в монахини (ок. 414 г.) мы видим, как тщательно проанализирован момент с поощрением:
Всякий раз, как мне бывает нужно говорить об устроении нравов и святой жизни, я имею обыкновение прежде всего показывать силу и качество человеческой природы и чего она может достигнуть, и затем уже склонять душу слушателя к различным видам добродетели, потому что нет никакой пользы привлекать к тому, что считается недостижимым. Мы никогда не можем стать на путь добродетелей, если не имеем надежды, потому что отчаяние в достижении желаемого парализует всякую попытку к деятельности. Держась такого порядка увещания в прочих трудах, я думаю, что в особенности его следует держаться здесь, где тем полнее должно обнаружиться благо природы, чем более совершенная жизнь служит предметом назидания, чтобы дух не оказался тем более косным к добродетели, чем менее он считает достижимым для себя, и, не понимая того, что в нем есть, думает, что он не имеет этого
26
[Перевод цит. по: Книга еретиков / Сост., предисл., коммент. Д. С. Бирюкова. СПб., 2011. С. 198.]
.
Письмо к Деметриаде обычно интерпретируется как манифест Пелагия о свободе воли, и такое прочтение вовсе не ошибочно. Однако в то же время оно является и попыткой справиться с проблемой, беспокоившей церковь на протяжении IV века. Необходимо было отыскать средство, которое позволило бы отличить христиан с серьезными намерениями от тех, кто только назывался таковыми. Важно было отвратить последних, но еще важнее – не сокрушить дух первых отсутствием всякой поддержки.
Аскетизм и социальный престиж
«Посмотрите, как ведут себя дочери знатных семейств, посмотрите на их стать; посмотрите, с каким тщанием они воспитаны <…> и, подвигнутые собственным высоким происхождением, они возвышаются над каждодневными заботами человечества <…> благодаря привычной им дисциплине взрастившие в себе черты, отличные от присущих обычному человеку»
27
[Pseudo-Jerome. De virginitate. 12 (PL 30.178).]
. Христианские писатели конца IV и начала V века обнаружили, что этот способ сгладить напряжение внутри христианского общества порождал соответствующие проблемы: невозможность избежать борьбы за статус среди взыскующих идеала. Проблема усугублялась меняющимся составом сообщества верующих. Авторитет религиозных героев всегда находился в противоречии с гражданской властью, и деяния мучеников являются ярким тому примером. Однако в IV веке, с притоком сенаторской аристократии в церковь, пришлось примирить мистическую иерархию религиозного героизма и мирскую иерархию гражданского положения и покровительства.
Одним из последствий трансформации сенаторской аристократии из врагов в союзников церкви стало то, что впервые притязания христианской религиозной власти на превосходство над гражданской нашли отклик среди тех, кто и вправду обладал гражданской мощью. По сути, из вымышленной (возможно, важной в коллективном сознании христианских общин) конкуренция превратилась в серьезное столкновение между системами власти.
Поначалу новое место аскетизма среди аристократии вызвало критику из‑за резкого противоречия между немирскими амбициями и мирским успехом. Кроме того, именно в Риме аскетизм столкнулся с особенно консервативной, даже скептической реакцией:
Можно представить, что именно Рим устроил этому новому образу жизни холодный и даже враждебный прием. И именно здесь обрели площадку для своих теорий три главных католических противника монашества, что лишь свидетельствует о нелегком распространении этого движения. Неизменно консервативный и традиционалистский дух римской церкви, даже воздерживаясь от неодобрения, с опаской относился ко всему новому
28
[Gordini G. D. Origine e sviluppo. Р. 259–260.]
.
Римские критики аскетизма нашли широкую поддержку среди влиятельных людей. Теперь мы должны возвратиться к порицателям Иеронима на похоронах Блезиллы, к христианам и христианкам, не одобрившим поощрение молодых представительниц сенаторского класса к тому, чтобы они воплощали в жизнь вымышленный образ аристократической девственницы. Можно с уверенностью сказать, что эти порицатели и сами были частью управляющего класса. Хотя ученые на основании описаний Иеронима и признали, что среди собравшихся на похоронах Блезиллы были критики аскетизма, эти исследователи отчасти неверно истолковали слова Иеронима, посчитав перешептывающихся неблагожелателей бесславным сбродом, а не теми, кто несет ответственность за благополучие общины и ее отдельных членов.
Метод Иеронима выдвигать контраргументы только с тем, чтобы их же и опровергнуть, позволит нам перенастроить свое восприятие в отношении его оппонентов. Если описанную выше характеристику порицателей на похоронах Блезиллы понять как обращение к раннехристианскому обычаю высмеивать первые семьи, то разумно предположить, что эти порицатели принадлежали к тому слою мирян, чья забота о сохранении социального порядка являлась их наследным правом и долгом – долгом сенаторской аристократии. Они, по-видимому, считали себя не столько нехристианами, сколько христианскими традиционалистами – точка зрения, которую не спешат признавать современные ученые. Для этих аристократов аскетический образ жизни был результатом игнорирования общего блага.
В этом случае Иерониму было бы выгодно сослаться на круг Феоклии и ей подобных. Это позволило бы не только угрожающе намекнуть Павле на неустойчивость ее положения, но и обвинить врагов от аристократии в том, что они «недостаточно» христиане, раз уж в своем социальном консерватизме они не особенно отличаются от языческих собратьев.