Страница 70 из 135
Даже если оппозиционный статус церкви в Римской империи и затушевывал этот недостаток христианского устройства, мы можем видеть, как уже в период гонений среди рядовых верующих возникло некоторое беспокойство. Во время эпидемии чумы 252 года в Карфагене епископ Киприан столкнулся с тем, что прихожане были угнетены не самой угрозой смерти – Карфаген дал миру достаточно мучеников, – а перспективой опасности, которой не было придано никакого священного значения. Мужчины и женщины, принимавшие мученичество как почетную и даже славную судьбу, теряли самообладание перед страданиями без какого-либо духовного наполнения. Киприан ответил на ситуацию трактатом «О смертности», который представляет собой попытку переосмыслить христианскую церковь как союз духовных воинов, чьи личные сражения с демонами уныния и неуверенности столь же важны для всего церковного устройства, как и видимые достижения признанных героев. Но пока более поздние авторы неоднократно обращались к видению Киприана, церковь была все так же скупа на возможность самовыражения для своих прихожан. Существовала опасность, что такая политика привлечет либо настоящих духовных аскетов, либо нарочито благочестивых людей, не привлекая при этом добропорядочную середину.
В этой закрытой среде аскетическое движение создавало освежающую возможность новизны. Такая возможность вовсе не отменяла честных намерений его приверженцев, скорее предоставляла новый источник для поисков нарратива и идентичности, с которыми миряне могли экспериментировать, но пока не находили подходящий им тип и степень интенсивности участия. Для женщин это было даже более желанно, учитывая их ограниченный доступ к церковной иерархии
20
[Martimort A. G. Les diaconesses: essai historique. Rome, 1982.]
.
Когда Амвросий Медиоланский отстаивает право на запрет семьям обращенных девственниц принуждать девушек к браку, он делает это с учетом всего разнообразия прихожан. Обет девственности да не будет отозван ради высших целей брака:
Много плодов в поле, но то лучше, которое изобилует и плодами, и цветами. Таким именно и является поле Церкви, обильное различными дарами. Здесь ты видишь побеги, распускающиеся цветом девства, а там, как рощи на лугах, мощно поднялось вдовство; в другом месте ты увидишь как бы ниву церковную, щедрым урожаем супружества наполняющую житницы мира и словно бы виноградные давильни Господа Иисуса, переполненные плодами брачного виноградника, изобилующие дарами верного супружества
21
[Амвросий Медиоланский. Собрание творений. М., 2012. С. 293, 295.]
.
Утверждает он и то, что девственность играет особенно важную роль в силу ее близости к жизни небесной:
Я спрашиваю, почему же это [девство] порицают: потому ли, что позорно, или потому, что ново, или потому, что бесполезно? Если позорно, то тогда, значит, позорны все обеты, позорна тогда жизнь ангелов, которой подобна благодать воскресения; ибо те, которые не выходят замуж и не женятся, будут как ангелы на небесах (Мф 22:30). И во всяком случае тот, кто это осуждает, тот порицает и стремление к воскресению (6.27)
22
[Там же. С. 287, 289.]
.
Именно Амвросий вывел идеал девственности на видное место в латинской церкви, и именно он скорее, чем кто-либо еще, нашел в девственности ключ к толкованию библейского литературного наследия как богатого источника ролевых моделей для верующих
23
[См.: Consolino F. E. Dagli exempla ad un esempio di comportamento cristiano: il De exhortatione virginitatis di Ambrogio // Rivista storica italiana. 1982. № 94. Р. 455–477; Veni huc a Libano: la sponsa del Cantico dei Cantici come modello per le vergini negli scritti esortatori di Ambrogio // Athenaeum n. s. 1984. № 62. Р. 399–415.]
.
В 107‑м письме Иеронима, написанном в 403 году невестке Павлы Лете, есть намек, что девственность дочери могла объединить семью, независимо от религиозной принадлежности:
Кто поверил бы, что у Понтифекса Альбина, вследствие материнского обета, родится внучка, которая, в присутствии обрадованного деда, еще лепечущим языком малютки будет петь Христово аллилуя? Кто поверил бы, что старик воспитает в своих недрах деву Божию? Но надежды наши были верны и счастливы. Святой и верный дом освящает мужа неверного
*
[Альбин – отец Леты (Publilius Caeonius Caecina Albinus), Лета вышла замуж за сына Павлы Токсоция, и ребенок во фрагменте – их новорожденная дочь, также названная Павлой.]
24
[Творения блаженного Иеронима Стридонского. С. 1–2.]
.
Далее в письме любовно описываются все подробности того, как должна быть воспитана дочь Леты. И картина этой жизни насыщена библейскими аллюзиями:
Когда же станет она подрастать и, по образу Жениха своего, укрепляться в премудрости, в летах и благодати у Бога и людей, пусть ходит в храм истинного Отца с родителями своими; но из храма пусть не выходит вместе с ними. Пусть ищут ее на пути мира между толпами и многолюдством родных, и пусть никогда не находят ее нигде, кроме святилища Писаний, – поучающейся у пророков и апостолов о духовных браках
25
[Там же. С. 9.]
.
Можно себе представить, насколько окрепла идентичность ребенка и его семьи, а также их отношения с церковью. Для семьи освятить непорочность дочери означало занять привилегированное положение в соприкосновении с церковной структурой и традицией, а заодно утвердить вековые идеалы дочерней почтительности и невинности.
Когда речь шла о выборе девушки, срабатывали те же факторы. Сохранилось несколько писем, где девственниц-аристократок поздравляют с принятием пострига. В письмах подчеркивается важность размышлений над Священным Писанием и сопоставления с личным опытом. 22‑е письмо Иеронима к деве Евстохии, дочери Павлы и золовки Леты, начинается с обращения к образу Киприана, который описывает жизнь веры как эсхатологическую битву. Иероним продолжает, обращаясь уже к собственным аскетическим сражениям в годы его отшельничества в сирийской пустыне (374–376). Обращение к личному опыту должно было побудить девушку к воображаемому участию в героических свершениях пустыннического движения, которое в те годы вызывало большой интерес в Риме и Милане. (Иероним пишет о своем опыте за четыре года до знакомства Августина с вторичным источником «Жития Антония», упомянутого в его «Исповеди».)
Он приглашает ее в мир, созданный из образов Песни песней: