Страница 69 из 135
Здесь и возникла самая неуловимая и всепроникающая опасность, с которой столкнулась церковь IV века. Как отличить слуг Божьих от слуг мамоны? Это волновало церковь с самого начала. Из церковного руководства I века, Дидахе, мы знаем, что недобросовестные люди могли извлекать прибыль из любой формы харизматического лидерства; проблема оказалась куда серьезнее, когда злоупотребление доверчивостью верующих переросло из поиска места для ночлега в поиск места среди высоких гражданских должностей.
И это не говоря уже о том, что епископат IV века был средоточием шарлатанов. Даже честные, благонамеренные священнослужители были рады получить выгоду в ситуации, которую они считали второстепенной относительно их высшей цели. И это было поводом для беспокойства. При этом мы можем представить, что, когда такой человек, как Амвросий, губернатор Эмилии-Лигурии, был избран епископом имперского города Милана в ноябре 373 года, его энтузиазм по поводу аскетической жизни был воспринят как обнадеживающий сигнал, что он не намерен использовать свое положение в династических целях
14
[McLy
.
От Аммиана Марцеллина мы также знаем, что среди мирян считалось, будто некоторые великие семьи превзошли своих соперников в богатстве благодаря махинациям по завоеванию благосклонности Константина и его наследников
15
[Ammianus Marcellinus. Res gestae 16.8.12.]
. Когда Аниция Деметриада, наследница той же семьи, чье незаконное обогащение осудил Аммиан
16
[Ibid. 27.11.1. Амвросий был обязан своим положением губернатора (consularis) покровительству того же Петрония Проба.]
, в раннем подростковом возрасте объявила о своем решении принять постриг, поздравления, поступившие со всего Средиземноморья, хотя бы отчасти были продиктованы облегчением.
Невинность дочери аристократического семейства занимала важное место в воображении позднеримского общества. Примечательно, что Аммиан включает описание страха Констанция II перед убийством в рамках того же обсуждения алчности и придворных интриг, в котором осуждает и жадность предков Деметриады:
Констанций, со всей своей чрезмерной подозрительностью, постоянно грезил покушениями на свою жизнь. Он уподобился в этом знаменитому сицилийскому тирану Дионисию, который из‑за этой своей слабости научил своих дочерей парикмахерскому искусству, чтобы не поручать бритье своего лица кому-либо чужому
17
[Аммиан Марцеллин. Римская история. СПб., 2000. С. 94–95.]
.
Незамужняя дочь была единственным человеком, которому можно было доверить держать нож у горла правителя, не опасаясь, что она соблазнится и даст волю соперническим амбициям. Этот яркий образ вобрал в себя ряд важных черт позднеримской мысли. Не только отношения между семьями, но и отношения между мужчинами часто характеризовались тем, что, вместо корыстного использования чужого доверия, они бдительно отслеживали признаки предательства. Сыновья были главным источником опасности: если будущее сына становилось мишенью для бесчестных намерений другого мужчины, то его нетерпение в стремлении к власти или богатству могло стать угрозой для самого отца.
Незамужняя дочь, напротив, символизировала фамильную верность, не подверженную соблазнам предательства. Ее власть, с которой порой даже приходилось считаться, существовала лишь в той мере, в которой опиралась на моральный авторитет. Это придавало девственной дочери священную ауру. Выходя замуж, дочь отвечала уже за приверженность династическим потребностям других семей, она уступала последним, производя для них наследников. Незамужняя же девственница была символом всего бескомпромиссного и неподдельного и, таким образом, всего истинного.
Разумеется, не христиане придумали священную символику девственности. Культ домашнего очага, который поддерживался в каждом жилище невинной дочери, существовал еще со времен «Илиады», а огонь Гестии, девственной богини, по-прежнему хранили тридцать дев Весты в Риме. В какой-то мере принятие христианами такого образа святости было попыткой хотя бы отчасти наделить
plebs dei
(народ божий) сложной религиозной идентичностью, доступной в политеистической системе. Безусловно, троица диакона – пресвитера – епископа означала уменьшение влияния женщин, но и для мужчин, и для женщин она представляла собой отбор из бесконечного разнообразия ролей, идентичностей и полномочий, связанных со служением богам
18
[На эту приниженную роль женщин указывает Консолино, см.: Consolino F. Modelli di comportamento e modi di sanctificazione per l’aristocrazia femminile d’Occidente // Societa romana e impero tardoantico. Istituzioni, ceti, economia. Bari, 1986. Vol. 1. P. 273–306. О разнообразии ролей см.: Kraemer R. Her Share of the Blessings: Women’s Religions Among Pagans, Jews and Christians in the Greco-Roman World. New York, 1992.]
. Из античного мира перекочевало бесчисленное количество отдельных религиозных титулов, которые ученые так и не смогли идентифицировать. Но какой бы ни была природа этих ролей, факт остается фактом: в политеистической системе возможность участвовать в том или ином культе в качестве «специалистов» существовала для широкого круга лиц. Сдержанная иерархическая элегантность епископальной системы, вызывавшая зависть императора Юлиана, если и была жизненно важна для религиозного меньшинства, находящегося в осаде, то, как только опасность гонений миновала, у христиан практически не осталось возможностей для укрепления религиозной идентичности
19
[Два недавних и при этом очень разных описания становления женского аскетизма как средства утверждения женской власти: Elm S. Virgins of God: The Making of Asceticism in Late Antiquity. Oxford, 1994; Cloke G. This Female Man of God: Women and Spiritual Power in the Patristic Age, AD 350–450. London, 1995.]
.