Страница 68 из 135
могло означать не хронологию, а предпочтение.) В любом случае Гордини предполагает, что к этому времени орден девственниц был достаточно укоренен на Западе, но в середине – конце IV века наблюдался все больший приток аристократок
*
[Хотя свидетельства об аскетизме в Риме до Марцеллы неопределенны, Гордини предполагает (231–232), что можно утверждать о существовании там девственниц по аналогии с Карфагеном (и другими местами).]
. Именно это возросшее значение аскетизма среди аристократии, а вовсе не его появление в целом стало причиной перемен в Риме.
Осмысление презрительного отношения Иеронима к браку и продолжению рода не входит в рамки данного исследования. Однако его критика затрагивает важные вопросы о социальном положении аскетического движения в Риме и о социальной напряженности, которую успех движения мог вызвать среди влиятельных людей.
Нам еще предстоит рассмотреть участие женщин в аскетическом движении. Почему их участие было желательно с точки зрения мужчин, вполне очевидно: оно отражало добродетель последних, – но почему женщины и сами были заинтересованы в этом? В следующем разделе мы обратимся к мнению тех осмотрительных персон, что не поддались новой моде женского аскетизма. Здесь же наша задача – понять энтузиастов.
За последние два десятилетия появилась литература, принципиально важная для понимания того, что женщины находили привлекательным в символической системе, подчеркивающей их смирение и чистоту. Наиболее плодотворное объяснение укоренено в контексте власти: отказываясь от открытых посягательств на мирскую власть, женщины взамен обретали личную автономию и к тому же укрепляли свой социальный авторитет
8
[Ruether R. Misogynism and Virginal Feminism in the Fathers of the Church // Religion and Sexism: Images of Women in the Jewish and Christian Traditions. New York, 1974. P. 150–183. См. также: Clark E. Ascetic Renunciation and Feminine Advancement: A Paradox of Late Ancient Christianity // Anglican Theological Review. 1981. № 63. Р. 240–257.]
. Такая модель получила широкое признание и почти наверняка верна в своем основном посыле.
Однако принятие данной интерпретации требует дополнительных пояснений. Есть опасность скатиться к одному из двух полюсов – романтизму или редукционизму, каждый из которых исключает дальнейшее обсуждение. Редукционистская точка зрения – и более или менее ницшеанская позиция – считает отречение для обретения власти циничным и манипулятивным. Романтическая точка зрения, напротив, предполагает, что с приходом аскетизма власть не была доступна женщинам. Такой подход основан на концепции лишения женщин власти в языческом или традиционном христианском контексте, так что их положение в аскетическом движении может показаться меньшим из зол (подход, который был оспорен применительно к древнему иудазиму
9
[Brooten В. Jewish Women’s History in the Roman Period: A Task for Christian Theology // Christians among Jews and Gentiles. Essays in Honor of Krister Stendahl on His Sixty-Fifth Birthday / Eds. W. E. Nickelsburg, G. W. MacRae. Philadelphia, 1986. P. 22–30. См. также: Keilenbach K. von. Anti-Judaism in Feminist Religious Writings. Atlanta, 1994.]
). Обе эти точки зрения неудовлетворительны. Все, что нам остается, так это разработать язык для обсуждения подъема аскетизма, который учитывал бы отношения власти, не рассматривая их в строго романтических или редукционистских терминах.
Язык христианской идентичности
Из-за проблемы документации этот раздел нашего повествования начинается с 380‑х годов. Однако, чтобы понять контекст распространения аскетизма среди столичной аристократии, данных о которой достаточно, нам необходимо оглянуться на начало IV века, к которому часто обращаются в связи с константиновской революцией. Мы увидим, что дочернее отречение от мира имело значение, во многом схожее с викторианским идеалом домашней женственности, с той лишь оговоркой, что обет безбрачия, принятый девушкой, сигнализировал о благородном презрении семьи к земным богатствам и искреннем принятии ангельской жизни мира грядущего.
Практически сразу после прихода к власти императора Константина, начиная с Эдикта о веротерпимости 313 года, мы наблюдаем изменения относительно религиозной принадлежности в имперском законодательстве. Уже в 320 году приостановлены положения законов Августа о браке, запрещавшие безбрачие
10
[Codex Theodosianus 8.16.1 (31 января, 320).]
. Наверняка это было результатом высокого почитания движения пустынных аскетов Египта со стороны таких влиятельных и хорошо информированных людей, как Евсевий, епископ Кесарии с 313 по 339 год, и Афанасий, епископ Александрии с 328 по 373 год, чья биография отца-пустынника Антония побудила к обращению в аскеты не только молодого Августина, но и бесчисленное множество других.
Не стоит забывать и о другом важном факторе. С 313 по 320 год радикальные изменения произошли и в правовом статусе епископов. С одной стороны, епископам и духовенству постепенно предоставляется иммунитет от экономических обязательств, которые лежали на куриальном классе; с другой – епископам был дан гражданский статус, равный статусу магистратов и включавший в себя право выносить решения в юридических спорах
11
[Ibid. 16.2.1 (31 октября, 313); 16.2.2; 1.27.1.]
. Теперь рукоположение в духовенство или посвящение в епископы больше не предполагало необходимости рисковать своей жизнью. Менее чем за 10 лет это превратилось в доступный способ социального продвижения, еще и минуя при этом обремененный долгами куриальный класс. Эффект таких изменений проявился не сразу, однако за одно столетие городские советы уступили большую часть своей власти епископским судам
12
[Brown P. Power and Persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian Empire. Madison, 1992.]
. Поскольку от священнослужителей в целом ожидалось, что они будут жениться и заводить детей, умелое рукоположение или посвящение сыновей хорошо вписывалось в финансовые планы растущей семьи. Это вовсе не являлось целью законодательства: Константин, по-видимому, рассматривал духовенство начала IV века как группу, низкий социальный статус и отсутствие доходов которой делали ее экономически уязвимой
13
[См.: Frend W. H. C. The Rise of Christianity. Philadelphia, 1984. P. 489.]
. Но с учетом меняющейся репутации и укрепления власти епископского ведомства приток амбициозных людей в церковь был вполне объясним.