Страница 63 из 135
Сексуальное воздержание и романтическая героиня
Если наше толкование верно, то оно лишь поспособствует развенчанию популярной какое-то время назад гипотезы, что апокрифические деяния были задуманы их авторами как «представления женского мира»
44
[См.: Kaestli J.-D. Response [to Virginia Burrus] // Semeia. 1986. № 38. Р. 119, где кратко изложены соответствующие гипотезы. Также см.: Boughton L. C. From Pious Legend to Feminist Fantasy: Distinguishing Hagiographical License from Apostolic Practice in the Acts of Paul; Acts of Thecla // Journal of Religion. 1991. № 71. Р. 362–383.]
. Не стоит забывать, что Стивен Дэвис, выдвинувший эту гипотезу в 1980 году, явно опирался на ныне дискредитированное предположение Эрвина Роде, что греческий роман был предназначен для женской аудитории, и по аналогии с этим предположил, что апокрифические деяния если и не были созданы женщинами, то, по крайней мере, предназначались для них
45
[Davies S. L. The Revolt of the Widows: The Social World of the Apocryphal Acts. Carbondale, 1980. Р. 86.]
. Позднее исследователи предприняли попытку изучить разнообразные цели, с которыми мужчины-авторы могли акцентировать значение женщин в этих текстах.
Опять же, как и в случае античного романа, формируется более многоуровневый подход к возможным конфигурациям взаимоотношений между изображенным миром и его авторами и аудиторией. Что касается II и III веков, мы обладаем лишь поверхностными свидетельствами о читательской аудитории этих текстов (хотя мы увидим, что свидетельства о том, кто их читал и почему, представлены в изобилии начиная с конца IV века). Мы даже не имеем возможности узнать, отражают ли эти тексты реальность, где и в самом деле в христианство обращались в первую очередь жены, или же читатель романа мгновенно распознавал в таких сюжетах явно литературный (и, возможно, комический) стереотип. Такие разные ученые, как Артур Дарби Нок в 1930‑х годах и Росс Шепард Кремер полвека спустя, согласились бы с античными авторами в том, что женщины были первыми, кто принял новую веру
46
[Nock A. D. Conversion: The Old and the New in Religion from Alexander the Great to Augustine of Hippo. Oxford, 1993; Kraemer R. S. The Conversion of Women to Ascetic Forms of Christianity // Signs: Journal of Women in Culture and Sodety. 1980. № 6. Р. 298–307.]
. Однако сегодня мы можем предположить, что древние писатели уделяли так много внимания испытаниям добродетельной героини по сугубо литературным, риторическим и даже квазипорнографическим причинам.
Еще одним важным типажом становится болтливая старуха – полная противоположность нравственной героини с точки зрения раннехристианских гендерных стереотипов. Деннис Макдональд утверждал, что предупреждение, сохранившееся в Пастырских посланиях – «бабьих басен отвращайся» (1 Тим 4:7), – было ключом к авторству «Деяний Павла и Фёклы», более или менее современных (и близких географически) этим посланиям
47
[MacDonald D. R. The Legend and the Apostle.]
. Гипотеза Макдональда, что повествование о Фёкле было записано согласно устной традиции, сохраненной женщинами-сказительницами, не важна для наших целей, зато важна связь между Фёклой и персонажем, присутствующим во многих древних источниках, – старухой-сплетницей.
Так, Ириней Лионский, чье сочинение «Против ересей» создано примерно в то же время, что и «Деяния Павла и Фёклы» (и, вероятно, Пастырские послания, если принять достаточно позднюю дату, предложенную Макдональдом), аналогичным образом обвиняет подозрительные группы
48
[Об античной концепции женщин, поддающихся глупым религиозным идеям, см.: MacMullen R. Christianizing the Roman Empire (A. D. 100–400). New Haven, 1984.]
. И старухи, из‑за их социальной роли вездесущих нянек в домах Римской империи, были особенно легкой мишенью для такой риторики
49
[Bremmer J. V. Pauper or Patroness: the Widow in the Early Christian Church // Between Poverty and the Pyre: Monuments in the History of Widowhood. London, 1995.]
. Философ Цельс, ища яркий образ, чтобы охарактеризовать христиан как распространителей ереси, намекает, что старухи – типичные распространительницы подобной ерунды: «Не устыдилась ли старуха, что поет колыбельную для успокоения дитя, нашептывать подобные россказни?»
50
[Origen. Contra Celsum 6.34 (PG 11.1349). Цит. в: Cameron A. Christianity and the Rhetoric of Empire: The Development of Christian Discourse. Berkeley: University of California Press, 1991. P. 89.]
Здесь мы имеем дело с мощным риторическим противопоставлением. Скромная героиня по сути своей не оратор, а слушательница. И ее нежелание говорить одновременно и усиливает правдивость слов апостола, и позволяет читателю отождествить себя с ней. Если ложь ассоциировалась с неконтролируемой речью старух, то восторженное и безмолвное внимание молодых и чистых девушек связывалось с правдой. Привлекательная, аристократичная, внимательная молодая девственница становилась идеальной, устремленной к истине слушательницей, отталкивающая же болтливая уродливая старуха идентифицировалась как сомнительный оратор. Проповедь апостола о воздержании, которую тот читал внимающей женщине, превращалась во всеобъемлющую метафору христианской миссии, независимо от того, воспринималась ли проповедь как существенный призыв к воздержанию или нет.
Если мы представим себе скромную героиню как идеализированную слушательницу, то на шаг приблизимся и к пониманию того, как эта новая, героическая сдержанность перевернула условия классической риторики
sōphrosynē
и женского влияния. На каком-то из уровней в рамках одной повествовательной традиции Максимилла, в которой «кается Ева» в «Деяниях Андрея», равна и вместе с тем противоположна императрице Евдоксии – «Еве-соблазнительнице» в «Жизни Златоуста». Обе замужем за влиятельными мужчинами, от которых должен защищаться христианский герой; обе опираются на образ Евы, архетип женского влияния. Не так уж далеки мы здесь и от противопоставления Клеопатры и Октавии, оказывающих свое женское влияние – негативное и позитивное – на публичного человека.
Только, в случае Максимиллы, Ева не обращает свое влияние во благо. Жена не убеждает мужа, напротив, она бросает его. Насколько сегодня известно из записей, согласно реальным советам, которые христианские священнослужители давали замужним женщинам, происходило нечто обратное: женам не вполне христианизированных мужей было категорически запрещено пренебрегать собственным влиянием во благо церкви
51
[Cooper K. Insinuations of Womanly Influence. Р. 150–164.]
. Однако же, для целей христианской художественной литературы, убеждающая речь оставалась прерогативой героя. Внимательность же его слушательницы усиливала его и оттеняла славу подвижничества.