Страница 62 из 135
[Западный журналист, который задал лидеру партии Народного действия и бывшему премьер-министру Сингапура Ли Куан Ю вопрос о единственном политическом заключенном Сингапура, получил резкий ответ: «Также я спросил Ли о Чиа Тайе По, о том, как такой скромный и внимательный человек мог считаться угрозой. Когда я описывал качества Чиа, Ли прервал меня и сказал: „Китайский коммунистический стиль. Вот он, идеальный коммунист. Он должен быть скромным, очень бережливым, по-спартански, не вычурным, не пытаться внушить благоговение или впечатлить людей. Они впечатляют людей своей скромностью и самоотверженностью, некоторой преувеличенной сделанностью, но при этом стальной решимостью“». Sesser S. The Lands of Charm and Cruelty. New York, 1994. Р. 48.]
. То же мы знаем и из ранних апологетических трудов, и из литературы о мучениках – самоотречение и стойкость весьма почитались христианами. Возникает соблазн предположить, что эти качества, по крайней мере отчасти, в почете – как и в современном Китае – за их способность дискредитировать противника и, наряду с моральным превосходством, завоевать еще и поддержку народа, давно привыкшего к коррупции и лишениям
40
[См., например: MacMullen R. Christianizing the Roman Empire (A. D. 100–400). New Haven, 1984.]
.
Таким образом, апокрифические деяния исследовали возможность дискредитации власти. Если античный роман был посвящен поддержанию стабильности античного города, то апокрифические деяния были его антитезой, нарративом, призванным подчеркнуть оппозицию человека власти и его морально превосходящего соперника. Любовная страсть влиятельного мужчины, вместо того чтобы символизировать обновление города, стала олицетворять требование социального порядка для тех, кому он был невыносим.
Чтобы более отчетливо продемонстрировать связь с апологетикой, можно сравнить деяния со Второй апологией Иустина Мученика, написанной в середине II века, за поколение или более до апокрифических деяний. Иустин начинает с обращения к римскому сенату, с дела трех осужденных христиан: Птоломея, Лукия и безымянной женщины. Женщина была замужем за пьяницей и развратником, «который, против закона природы и справедливости, всячески изыскивал средства к удовлетворению похоти»
41
[Св. Иустин Философ и Мученик. Творения. М., 1995. С. 106.]
. Сначала она разделяла его порочную жизнь, но, получив наставления от христианина Птоломея, отказалась от мирских удовольствий и призвала мужа к тому же, убеждая его спасительными угрозами, «что для тех, которые живут не целомудренно (
sōphrosynē
) и не согласно со здравым разумом, будет мучение в вечном огне». Несмотря
42
[Там же.]
на многочисленные попытки исправить его и опасаясь, что она сама станет соучастницей его преступлений, если останется в этом доме, в конце концов женщина подала на развод.
Но хороший и добрый муж ее, которому бы следовало радоваться тому, что она и сама бросила такие дела, которыми необузданно предавалась прежде со слугами и наемниками, находя удовольствие в пьянстве и всяком непотребстве, и хотела его удержать от них, – она оставила его против его воли, представил против нее обвинение, объясняя, что она христианка
43
[Там же.]
.
Далее Иустин поясняет, как, начав судебное разбирательство против жены, муж обратил свой гнев на ее учителя и смог добиться для Птоломея приговора к тюремному заключению все по тому же обвинению в христианстве. Теперь на сцену выходит третий персонаж, «некто Лукий».
Находясь в толпе во время слушания по делу Птоломея, Лукий выразил негодование, что такой нравственный человек, как Птоломей, осужден из‑за веры. Этот протест только помог идентифицировать самого Лукия как христианина, и в итоге все трое были осуждены.
Анекдотическая ситуация явно дает понять, что развращенный муж христианки нужен здесь исключительно для того, чтобы проиллюстрировать недобросовестность человека, противостоящего святому посланию, а заодно и продемонстрировать, что мотивы его далеки от заботы о правопорядке, как может подумать сенат, и на самом деле он стремится лишь сохранить (и злоупотребить им) свое доминирующее положение. Фигура жены-христианки в этом явно апологетическом контексте служит тому, чтобы подчеркнуть уязвимость и нравственное превосходство христиан в сравнении с самодовольством и корыстными интересами власть имущих.