Страница 60 из 135
Аскеза героя
Итак, задача состоит в том, чтобы понять, как и почему апокрифические деяния столь настойчиво обращаются к теме сексуального воздержания. Обычно ответом на эти вопросы становится маргинальность деяний, возникших в среде необразованных людей
29
[Söder R. Die apokryphen. S. 216.]
. Один ученый даже выдвинул теорию о том, что «Деяния Павла и Фёклы» – часть устной традиции, истории, вероятно рассказывавшейся женщинами и уж точно людьми обездоленными
30
[MacDonald D. R. The Legend and the Apostle. 17ff.]
. Однако свидетельства античной эпохи, которыми мы располагаем, подтверждают, что апокрифические деяния были записаны учеными мужчинами, будь то платоники в случае «Деяний Андрея» или грамотный священник, которому Тертуллиан приписывает авторство «Деяний Павла и Фёклы». И тот факт, что их видели таковыми другие античные авторы, в сочетании с близостью к греческому роману, позволяет предположить, что акцент на отказе от секса – в отличие от романного акцента на плодовитости – был результатом литературного и риторического развития. При таком прочтении инверсия античного романа вовсе не случайна, но намеренна.
При этом большая часть раннехристианской литературы, напротив, вполне разделяет с античным романом идеал умеренного брака как показателя социальной ответственности мужчины-лидера. В каноне Нового Завета представлены обе точки зрения. Вот как формулирует это автор девтеропаулинских посланий, писавший в конце I или II веке: «Но епископ должен быть непорочен, одной жены муж, трезв, целомудрен, благочинен, честен, страннолюбив» или, снова, «Диакон должен быть муж одной жены, хорошо управляющий детьми и домом своим» (1 Тим 3:2, 3:12). Более или менее современные ему «Деяния святых апостолов» и подлинные послания Павла, написанные примерно на поколение раньше, фиксируют важность супружеских пар в раннехристианских миссиях
31
[Как в 1 Кор 16:19; Рим 16:3 и далее; Деян 18:18.]
. Однако же героическим типом харизматичного проповедника является аскет, который призывает других к отказу от своего места в социуме, как сделал он сам (Мф 19:21, например).
Такие различия объясняются гипотезой о том, что раннее радикальное видение церкви, в котором аскетизм и харизматичная власть усиливали друг друга, со временем уступило место институционализированной версии христианства, которое больше не должно было бросать вызов социальному порядку, поскольку само им и стало
32
[Theissen G. The Sociology of Barly Palestinian Christianity. Philadelphia, 1978.]
. Аскетическое отречение было символично: «Человеческое тело никогда не рассматривалось без того, чтобы означать еще и образ общества»
33
[Douglas M. Social Preconditions of Enthusiasm and Heterodoxy, in Forms of Symbolic Action: Proceedings of the 1969 A
. В таком толковании дуализм души и тела служил медиумом, который транслировал отношения индивидуума и общества. Приниженное значение тела отвечало за отказ от общественных требований в угоду автономии духа.
Однако более пристальное прочтение, основанное на риторическом анализе, удивительным образом приводит к иным результатам. Читателя, знакомого с классической литературой, созданной в среде аскетов в IV и V веках, призывы апокрифических деяний II и III веков – и даже канонического Нового Завета – поражают своей пустотой. Проповедь воздержания присутствует в этих текстах, но лишь в качестве шифра. Мы не видим никакого интереса к самой сути аскезы, мы не видим никакого интереса к самой сути аскетизма, который пронизывает речи отцов-пустынников или сочинения Иоанна Кассиана. Что мы видим в апокрифических деяниях, так это интерес не к аскезе как таковой, но к угрозе существующей власти, исходящей от постороннего, явно превосходящего всех в моральном и этическом плане.
Таким образом, обращение к описанию аскетических взглядов героя в этих текстах было в первую очередь риторическим оружием. Независимо от того, презирали или нет ранние христиане телесное, в их интересах было представить своих лидеров как отвергающих плотские удовольствия хотя бы потому, что зависимость от них являлась бесконечным источником конфликтов между людьми и внутри сообществ. Телесное и его постоянные атрибуты, как правило представленные сексом или деньгами, были той областью, в которой отдельные люди, семьи и сообщества могли ожидать друг от друга вредоносных действий или, по крайней мере, сопернического поведения. Даже сама власть с точки зрения телесности рассматривалась как притязание со стороны потомства – наилучшего воплощения плотских желаний.
Заявлять о собственном (или своего героя) иммунитете к пристрастиям тела означало утверждать за собой не просто очевидное моральное превосходство, но и иммунитет к обвинениям в моральном излишестве, которые регулярно выдвигались среди претендентов на власть. Мужчина без наследников и желания их производить мог быть примером человека, у которого не было и никаких поводов для поиска личной выгоды. Читатели же Античности вполне могли воспринимать подобные утверждения как мощную манипуляцию риторикой
sōphrosynē
, что объясняет, почему римская аристократия считала аскетические практики «спорными и угрожающими»
34
[Francis J. A. Subversive Virtue: Asceticism and Authority in the Second Century Pagan World. University Park, 1995.]
. Строгость в смысле самоограничения воспринималась положительно, но ровно до того момента, пока и сама была умеренной. Давление, оказываемое на мужчин с целью привести их в соответствие с общей культурой
sōphrosynē
, подразумевало реинтеграцию отдельного человека или отдельного домохозяйства в социальное тело наравне с другими. Но доведенный до предела самоконтроль переставал быть признаком равенства и общности – даже самоотречение могло сигнализировать об антисоциальном самоутверждении.
Риторический анализ добавляет новое измерение к теории аскетичного поведения как «перформанса, предназначенного для создания новой культуры и утверждения новой идентичности»
35
[Valantasis R. A Theory of the Social Function of Asceticism // Asceticism / Eds. R. Valantasis, V. Wimbush. New York, 1995. P. 544–552.]
. Риторический подход к аскезе переносит условия понятия на другой дискурсивный уровень: сами
случаи