Страница 59 из 135
Неудачные попытки убедить героиню смириться с супружеским долгом и занять свое место в социальной иерархии могут помочь понять смысл этих эпизодов. Обращение Эгеата к Максимилле в «Деяниях Андрея» подчеркивает важность брака для социальной непрерывности за счет присутствия межпоколенческого аспекта: «Твои родители, Максимилла, сочтя меня достойным жить с тобой, доверили мне жениться на тебе, не на богатство взирая, не на происхождение, не на славу, но скорее на благородство моей души»
23
[Деяния апостола Андрея. С. 127.]
. И снова, уже в «Деяниях Павла и Фёклы», мы видим огорчение матери Фёклы, Феоклии, когда дочь, увлеченная проповедями Павла Тарсийского, отказывается от выгодного брака с Фамиридом. Мать подвергается насмешкам из‑за того, что заняла сторону брошенного жениха. Феоклия советуется с Фамиридом:
Новое имею поведать тебе, Фамирид: ибо три дня и три ночи не отходит Фёкла от оконца своего, ни есть не хочет, ни пить, но как уставилась в оконце, так и сидит, словно ей в том радость некая, и слушает мужа чужестранного, обманным и хитрым словесам поучающего; и дивлюсь я, как это девица столь стыдливая так тяжко честь свою роняет. Фамирид, человек сей и весь город наш Иконийский мутит, как Фёклу твою <…> [которая], как паук, на оконце повисла, от слов его вожделением неслыханным и страстию непостижимою побеждаема
24
[Аверинцев С. Многоценная жемчужина. С. 267–268.]
.
Едва ли в этом тексте отыщется сочувствие к преданной матери или к ее осуждению проповеди во славу воздержания как вредоносной по отношению к античному городу, каким она его знает. Напротив, именно из‑за бездумного следования Феоклии требованиям города – его жалкой и, кажется, бесконечной потребности использовать молодые тела для восполнения численности – она становится второстепенной злодейкой повествования.
Несколькими строчками позже Фамирид и Феоклия приходят в ужас, когда осознают всю серьезность намерений Фёклы. Сама героиня остается совершенно безучастной:
И плакали они плачем великим: Фамирид – о невесте сетуя утраченной, Феоклия же – о дочери, рабыни же – о молодой своей госпоже; и было в доме смущение скорбное.
Но когда совершалось все сие, не обернулась Фёкла [от окна], но прилюдно внимала слову Павлову
25
[Там же. С. 268.]
.
В обычном романе эпизод, где героиня очарована странствующим
magos
, вовсе не кажется неуместным, однако то, что девушка так и не приходит в себя, является некоторым поводом для тревоги. От читателей явно ожидается сострадание героине и ее отказу от своих обязанностей перед семьей, городом и империей. Но, судя по надгробиям бесчисленных образцовых жен по всей Римской империи, такие обязанности перед прошлыми и будущими поколениями ценились христианами не меньше, чем язычниками
26
[См., например: Janssens J. S. J. Vita e morte del cristiano negli epitaffi di Roma anteriori al sec. VII. Rome, 1981.]
.
Важная глава в истории позднеантичного города и в истории вторжения христианства в его жизнь связана с риторической антитезой, выраженной в соперничестве за верность чистой женщины между благонамеренным, но духовно несостоятельным домохозяином и проницательным христианским аскетом. В апокрифических деяниях мы находим как преемственность, так и подрыв прежних традиций. Преемственность заключается в сохранении героини из античного романа, которая появляется в деяниях в относительно неизменном виде; подрыв же – в том, что положение традиционного героя неустойчиво и в итоге героиня бросает его в пользу человека, который явно превосходит его, но чьи цели не совпадают с целями социального порядка. Таким образом, мы переходим от прославления сексуальности на службе социальной стабильности к поношению сексуальности как средства для подрыва установленного порядка. Вот почему в апокрифических деяниях жены (или невесты) должны отказывать в разделении брачного ложа и почему мужья (или женихи) должны иметь политическое влияние.
Вызов, брошенный апостолом домохозяину, является важнейшим посланием подобных нарративов, и суть его, разумеется, – конфликт
между мужчинами
. Вызов, брошенный здесь христианством, на самом деле вовсе не касается ни женщин, ни полового воздержания, он весь – про власть и социальный порядок. Так, рассказы о воздержании используют повествовательный дух античного романа, а вместе с ним и привлекательность его героини, чтобы замаскировать борьбу за власть, закодированную в соперничестве двух претендентов на руку и сердце женщины.
Эти повествования называют «историями о целомудрии», что является ошибочным названием, раскрывающим риторический трюк, используемый в этих рассказах
27
[См.: Burrus V. Chastity as Autonomy: Women in the Stories of Apocryphal Acts. Lewiston, New York, 1987.]
. Ибо эти тексты именно что
не
превозносят
sōphrosynē
– целомудрие – добродетель, присущую преданной и плодовитой жене, которую в Античности прославляли как женский аналог мужского самообладания. Напротив, они прославляют героинь, которые заменяют
sōphrosynē
потенциально противоположной добродетелью
enkrateia
– воздержанием. К примеру, в «Жизни и наставлениях преподобной Синклитикии Александрийской» V века утверждается, что женатые люди вообще не способны к
sōphrosynē
, только к ее противоположности –
aphrosynē
, то есть сумасбродству
28
[Vita Syncleticae: PG 28.1487–1558.]
. Риторический вопрос, который ставится в таких текстах, можно сформулировать так: если целомудрие (воздержание от блуда) – это хорошо, то разве воздержание (полное воздержание от секса) не лучше? Классический ответ на этот вопрос – и ответ большинства христиан – был бы однозначно отрицательным. Однако же в целях апологетики такой риторический вопрос был вполне эффективен.