Страница 52 из 135
Находясь в толпе во время слушания по делу Птоломея, Лукий выразил негодование, что такой нравственный человек, как Птоломей, осужден из‑за веры. Этот протест только помог идентифицировать самого Лукия как христианина, и в итоге все трое были осуждены.
Анекдотическая ситуация явно дает понять, что развращенный муж христианки нужен здесь исключительно для того, чтобы проиллюстрировать недобросовестность человека, противостоящего святому посланию, а заодно и продемонстрировать, что мотивы его далеки от заботы о правопорядке, как может подумать сенат, и на самом деле он стремится лишь сохранить (и злоупотребить им) свое доминирующее положение. Фигура жены-христианки в этом явно апологетическом контексте служит тому, чтобы подчеркнуть уязвимость и нравственное превосходство христиан в сравнении с самодовольством и корыстными интересами власть имущих.
Сексуальное воздержание и романтическая героиня
Если наше толкование верно, то оно лишь поспособствует развенчанию популярной какое-то время назад гипотезы, что апокрифические деяния были задуманы их авторами как «представления женского мира»
44
[См.: Kaestli J.-D. Response [to Virginia Burrus] // Semeia. 1986. № 38. Р. 119, где кратко изложены соответствующие гипотезы. Также см.: Boughton L. C. From Pious Legend to Feminist Fantasy: Distinguishing Hagiographical License from Apostolic Practice in the Acts of Paul; Acts of Thecla // Journal of Religion. 1991. № 71. Р. 362–383.]
. Не стоит забывать, что Стивен Дэвис, выдвинувший эту гипотезу в 1980 году, явно опирался на ныне дискредитированное предположение Эрвина Роде, что греческий роман был предназначен для женской аудитории, и по аналогии с этим предположил, что апокрифические деяния если и не были созданы женщинами, то, по крайней мере, предназначались для них
45
[Davies S. L. The Revolt of the Widows: The Social World of the Apocryphal Acts. Carbondale, 1980. Р. 86.]
. Позднее исследователи предприняли попытку изучить разнообразные цели, с которыми мужчины-авторы могли акцентировать значение женщин в этих текстах.
Опять же, как и в случае античного романа, формируется более многоуровневый подход к возможным конфигурациям взаимоотношений между изображенным миром и его авторами и аудиторией. Что касается II и III веков, мы обладаем лишь поверхностными свидетельствами о читательской аудитории этих текстов (хотя мы увидим, что свидетельства о том, кто их читал и почему, представлены в изобилии начиная с конца IV века). Мы даже не имеем возможности узнать, отражают ли эти тексты реальность, где и в самом деле в христианство обращались в первую очередь жены, или же читатель романа мгновенно распознавал в таких сюжетах явно литературный (и, возможно, комический) стереотип. Такие разные ученые, как Артур Дарби Нок в 1930‑х годах и Росс Шепард Кремер полвека спустя, согласились бы с античными авторами в том, что женщины были первыми, кто принял новую веру
46
[Nock A. D. Conversion: The Old and the New in Religion from Alexander the Great to Augustine of Hippo. Oxford, 1993; Kraemer R. S. The Conversion of Women to Ascetic Forms of Christianity // Signs: Journal of Women in Culture and Sodety. 1980. № 6. Р. 298–307.]
. Однако сегодня мы можем предположить, что древние писатели уделяли так много внимания испытаниям добродетельной героини по сугубо литературным, риторическим и даже квазипорнографическим причинам.
Еще одним важным типажом становится болтливая старуха – полная противоположность нравственной героини с точки зрения раннехристианских гендерных стереотипов. Деннис Макдональд утверждал, что предупреждение, сохранившееся в Пастырских посланиях – «бабьих басен отвращайся» (1 Тим 4:7), – было ключом к авторству «Деяний Павла и Фёклы», более или менее современных (и близких географически) этим посланиям
47
[MacDonald D. R. The Legend and the Apostle.]
. Гипотеза Макдональда, что повествование о Фёкле было записано согласно устной традиции, сохраненной женщинами-сказительницами, не важна для наших целей, зато важна связь между Фёклой и персонажем, присутствующим во многих древних источниках, – старухой-сплетницей.
Так, Ириней Лионский, чье сочинение «Против ересей» создано примерно в то же время, что и «Деяния Павла и Фёклы» (и, вероятно, Пастырские послания, если принять достаточно позднюю дату, предложенную Макдональдом), аналогичным образом обвиняет подозрительные группы
48
[Об античной концепции женщин, поддающихся глупым религиозным идеям, см.: MacMullen R. Christianizing the Roman Empire (A. D. 100–400). New Haven, 1984.]
. И старухи, из‑за их социальной роли вездесущих нянек в домах Римской империи, были особенно легкой мишенью для такой риторики
49
[Bremmer J. V. Pauper or Patroness: the Widow in the Early Christian Church // Between Poverty and the Pyre: Monuments in the History of Widowhood. London, 1995.]
. Философ Цельс, ища яркий образ, чтобы охарактеризовать христиан как распространителей ереси, намекает, что старухи – типичные распространительницы подобной ерунды: «Не устыдилась ли старуха, что поет колыбельную для успокоения дитя, нашептывать подобные россказни?»
50
[Origen. Contra Celsum 6.34 (PG 11.1349). Цит. в: Cameron A. Christianity and the Rhetoric of Empire: The Development of Christian Discourse. Berkeley: University of California Press, 1991. P. 89.]
Здесь мы имеем дело с мощным риторическим противопоставлением. Скромная героиня по сути своей не оратор, а слушательница. И ее нежелание говорить одновременно и усиливает правдивость слов апостола, и позволяет читателю отождествить себя с ней. Если ложь ассоциировалась с неконтролируемой речью старух, то восторженное и безмолвное внимание молодых и чистых девушек связывалось с правдой. Привлекательная, аристократичная, внимательная молодая девственница становилась идеальной, устремленной к истине слушательницей, отталкивающая же болтливая уродливая старуха идентифицировалась как сомнительный оратор. Проповедь апостола о воздержании, которую тот читал внимающей женщине, превращалась во всеобъемлющую метафору христианской миссии, независимо от того, воспринималась ли проповедь как существенный призыв к воздержанию или нет.
Если мы представим себе скромную героиню как идеализированную слушательницу, то на шаг приблизимся и к пониманию того, как эта новая, героическая сдержанность перевернула условия классической риторики
sōphrosynē