Страница 51 из 135
А так как эта новая идея царства не от мира сего никак не могла уместиться в головах язычников, то они всегда смотрели на христиан как на настоящих мятежников, которые, под личиною покорности, искали лишь удобного момента, чтобы сделаться независимыми и повелителями, и ловко захватить власть, которой они, пока были слабы, выказывали лишь притворное уважение. <…> То, чего боялись язычники, свершилось. Тогда все изменило свой облик; смиренные христиане заговорили иным языком, и вскоре стало видно, как это так называемое царство не от мира сего обернулось, при видимом земном правителе, самым жестоким деспотизмом в этом мире
38
[Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. М., 1998. С. 314.]
.
И все же важно провести границу между моей концепцией и концепцией Руссо. И хотя пренебрежительный цинизм приносит быстрое удовлетворение – и, вероятно, именно из‑за этого, – он мало содействует пониманию того, почему аутсайдерство фактически является притязанием на власть. К тому же, включенный в цикл притязаний и обвинений, такой цинизм может даже помешать углубленному анализу.
С точки зрения риторики связь между аскетичным поведением и социальным протестом срабатывает на нескольких уровнях. Прежде всего, это усовершенствованная версия самоконтроля как средства конкуренции за статус. К тому же такая связь имела смысл и как апологетическая стратегия, при которой христиане провозглашали, что именно такое моральное превосходство и характеризует их движение. Символично, что аскеты были теми, кому можно было доверять перед лицом искушений, которые менее сильного человека могли бы привести к предательству долга или присвоению чужого: парадоксально, но проявление высшего самоконтроля (и соответствующее отсутствие алчности или чрезмерного стремления к власти) было именно тем, за счет чего можно было купить доступ христиан к власти.
Пожалуй, сейчас несколько сложнее представить себе привлекательность и потенциальную взрывоопасность притязаний на моральное превосходство. Они всегда становились сторонниками новых религиозных или политических объединений. И чтобы оценить масштабы, в которых эти притязания могут срабатывать, полезно вспомнить их решающее значение в исходе гражданской войны в Китае (1946–1950). Демонстрация моральной целостности и напоминания о коррупции Гоминьдана сыграли решающую роль в завоевании коммунистами поддержки местного сообщества, жизненно важной для окончательной победы
39
[Chang J. Wild Swans: Three Daughters of China. New York, 1991.]
. Коммунистическая традиция строгой самодисциплины по-прежнему имеет своих критиков в большинстве азиатских капиталистических правительств, в глазах которых магнетизм этой риторики даже сегодня представляет политическую угрозу
*
[Западный журналист, который задал лидеру партии Народного действия и бывшему премьер-министру Сингапура Ли Куан Ю вопрос о единственном политическом заключенном Сингапура, получил резкий ответ: «Также я спросил Ли о Чиа Тайе По, о том, как такой скромный и внимательный человек мог считаться угрозой. Когда я описывал качества Чиа, Ли прервал меня и сказал: „Китайский коммунистический стиль. Вот он, идеальный коммунист. Он должен быть скромным, очень бережливым, по-спартански, не вычурным, не пытаться внушить благоговение или впечатлить людей. Они впечатляют людей своей скромностью и самоотверженностью, некоторой преувеличенной сделанностью, но при этом стальной решимостью“». Sesser S. The Lands of Charm and Cruelty. New York, 1994. Р. 48.]
. То же мы знаем и из ранних апологетических трудов, и из литературы о мучениках – самоотречение и стойкость весьма почитались христианами. Возникает соблазн предположить, что эти качества, по крайней мере отчасти, в почете – как и в современном Китае – за их способность дискредитировать противника и, наряду с моральным превосходством, завоевать еще и поддержку народа, давно привыкшего к коррупции и лишениям
40
[См., например: MacMullen R. Christianizing the Roman Empire (A. D. 100–400). New Haven, 1984.]
.
Таким образом, апокрифические деяния исследовали возможность дискредитации власти. Если античный роман был посвящен поддержанию стабильности античного города, то апокрифические деяния были его антитезой, нарративом, призванным подчеркнуть оппозицию человека власти и его морально превосходящего соперника. Любовная страсть влиятельного мужчины, вместо того чтобы символизировать обновление города, стала олицетворять требование социального порядка для тех, кому он был невыносим.
Чтобы более отчетливо продемонстрировать связь с апологетикой, можно сравнить деяния со Второй апологией Иустина Мученика, написанной в середине II века, за поколение или более до апокрифических деяний. Иустин начинает с обращения к римскому сенату, с дела трех осужденных христиан: Птоломея, Лукия и безымянной женщины. Женщина была замужем за пьяницей и развратником, «который, против закона природы и справедливости, всячески изыскивал средства к удовлетворению похоти»
41
[Св. Иустин Философ и Мученик. Творения. М., 1995. С. 106.]
. Сначала она разделяла его порочную жизнь, но, получив наставления от христианина Птоломея, отказалась от мирских удовольствий и призвала мужа к тому же, убеждая его спасительными угрозами, «что для тех, которые живут не целомудренно (
sōphrosynē
) и не согласно со здравым разумом, будет мучение в вечном огне». Несмотря
42
[Там же.]
на многочисленные попытки исправить его и опасаясь, что она сама станет соучастницей его преступлений, если останется в этом доме, в конце концов женщина подала на развод.
Но хороший и добрый муж ее, которому бы следовало радоваться тому, что она и сама бросила такие дела, которыми необузданно предавалась прежде со слугами и наемниками, находя удовольствие в пьянстве и всяком непотребстве, и хотела его удержать от них, – она оставила его против его воли, представил против нее обвинение, объясняя, что она христианка
43
[Там же.]
.
Далее Иустин поясняет, как, начав судебное разбирательство против жены, муж обратил свой гнев на ее учителя и смог добиться для Птоломея приговора к тюремному заключению все по тому же обвинению в христианстве. Теперь на сцену выходит третий персонаж, «некто Лукий».