Страница 53 из 135
и женского влияния. На каком-то из уровней в рамках одной повествовательной традиции Максимилла, в которой «кается Ева» в «Деяниях Андрея», равна и вместе с тем противоположна императрице Евдоксии – «Еве-соблазнительнице» в «Жизни Златоуста». Обе замужем за влиятельными мужчинами, от которых должен защищаться христианский герой; обе опираются на образ Евы, архетип женского влияния. Не так уж далеки мы здесь и от противопоставления Клеопатры и Октавии, оказывающих свое женское влияние – негативное и позитивное – на публичного человека.
Только, в случае Максимиллы, Ева не обращает свое влияние во благо. Жена не убеждает мужа, напротив, она бросает его. Насколько сегодня известно из записей, согласно реальным советам, которые христианские священнослужители давали замужним женщинам, происходило нечто обратное: женам не вполне христианизированных мужей было категорически запрещено пренебрегать собственным влиянием во благо церкви
51
[Cooper K. Insinuations of Womanly Influence. Р. 150–164.]
. Однако же, для целей христианской художественной литературы, убеждающая речь оставалась прерогативой героя. Внимательность же его слушательницы усиливала его и оттеняла славу подвижничества.
Единственный сколок свидетельства того времени, проливающий свет на намерения автора апокрифических деяний, подтверждает написанное. Из пассажа Тертуллиана Карфагенского следует, что автор «Деяний Павла и Фёклы» намеревался возвеличить героя; однако, когда текст попал в руки читательниц, некоторые из них предложили иное толкование героини. Будь то недостаток культурной образованности или сознательная слепота, но что-то заставило по крайней мере некоторых женщин видеть в христианской героине вовсе не символ послушания апостольскому слову, но прецедент женской власти в области духовенства.
В своем «О крещении» Тертуллиан предупреждает о группе женщин, которые не только являются христианскими учительницами, но и претендуют на право крестить:
А если некоторые, основываясь на сочинении, ошибочно приписанном Павлу, приводят пример Фёклы в доказательство того, что женщины могут учить и крестить, то пусть знают, что пресвитер из Азии, который сочинил это писание, словно вознамерившись увеличить авторитет Павла своим трудом, будучи уличен, сознался, что сделал это из любви к Павлу, и был лишен места
52
[Квинт Септимий Флорент Тертуллиан. Избранные сочинения. М., 1994. С. 103.]
.
Далее читателю напоминают, что Павел из новозаветного канона на самом деле выступал против женщин-учителей (1 Кор 14:34–35), несмотря на то что «Деяния Павла и Фёклы» настаивают на том, что он лично поощрял Фёклу, отвечая ей: «Ступай и учи людей слову Божию».
И хотя предположение, что некоторые читательницы обнаружили в «Деяниях Павла и Фёклы» смысл, не совпадающий с идеей автора, может показаться опрометчивым, ибо доказательства авторского замысла и без того скудны, все же именно об этом говорит Тертуллиан: мужчина-пресвитер, написавший эту книгу, хотел возвеличить апостола, но некоторые читательницы увидели в ней разрешение на женскую власть в церкви. И наши знания о читательских интерпретациях смыслов в тексте лишь подтверждают идею о том, что читательницы могли найти в тексте послание, сильно отличавшееся от замысла автора
53
[Culler J. Readers and Reading: Reading as a Woman // On Deconstruction: Theory and Criticism after Structuralism. Ithaca, 1982. Р. 43–64.]
.
В читательницах, которых осуждает Тертуллиан, мы видим новый, возможно, специфически христианский способ чтения, при котором они отыскивают в повествовании фигуру, с которой могут себя отождествить и через которую могут оценить собственный статус. С конца IV века и далее многочисленные свидетельства подтверждают такую практику чтения – с целью идентификации и ранжирования. Для женщин героини апокрифических деяний, в частности Фёкла, играли особенно важную роль, ибо символизировали самопознание
54
[Radway J. Reading the Romance: Women, Patriarchy, and Popular Literature. Chapel Hill, 1984.]
.
Отречение и аудитория
Итак, романтическая героиня предстает в апокрифических деяниях неоднозначной фигурой. С одной стороны, если теперь ее партнером становится аскет, то и мирскую власть отныне замещает мистическая, а проконсула – апостол. Переворот жанровых ожиданий, включая ловкачество с целомудрием и воздержанием, наделил одинокого мужчину харизмой аутсайдера – носителя высших ценностей – и одновременно заменил собой романтического героя, инсайдера с возложенными на него гражданскими надеждами. Возможно, именно это имел в виду ученый пресвитер из Малой Азии конца II века, который «из любви к апостолу» составил «Деяния Павла и Фёклы».
С другой стороны, все та же моральная чистота, которую церковь использовала для оспаривания языческого порядка вещей, могла быть применена и для дискредитации власти, установленной самой церковью. Вероятно, именно это и произошло в случае с женщинами II века, которые провозгласили Фёклу прецедентом женской власти в области духовенства, и это объясняет, почему апокрифические деяния периодически осуждались как еретические, даже если ортодоксальные епископы воздавали дань уважения своим героиням.
Этим можно объяснить внимание ранних христиан как к героям-аскетам, так и к довольно противоречивой модели, где женатый домохозяин показан как этически пригодный образец. Подчеркивать связь с мужчинами и женщинами, обладающими силой аскезы, означало смотреть вовне, за границу между христианством и другими религиозными сообществами, и там утверждать право христианства на моральное превосходство; придерживаться же более традиционных представлений об умеренности означало поддерживать порядок внутри самой группы.