Страница 46 из 135
. Так начинается череда недоразумений, в которых Эгеат стремительно превращается в объект презрения Максимиллы, всячески избегающей близости с ним.
Когда Максимилла отрывается от молитвы, чтобы поприветствовать своего долго отсутствовавшего мужа, обращение ее сурово: «Не следует, Эгеат, чтобы после молитвы мужские уста прикасались к женским устам»
7
[Там же.]
. Ошеломленный, Эгеат отступает, а Максимилла отправляет за апостолом, «дабы он пришел сюда, пока этот спит, и, возложив на меня руку, помолился»
8
[Там же.]
. Молитва Андрея вторит просьбе Максимиллы о воздержании, но его враждебность к ее мужу – это враждебность соперника в любви:
Прошу Тебя, Боже мой, Господи Иисусе Христе… Пусть усилятся в ней твое слово и сила, пусть одолеет ее дух и насильника Эгеата, и враждебного змея… Особенно же убереги ее, Владыка, от этой мерзостной нечистоты, усмири дикого и никогда не вразумляющегося нашего врага, [исходящего] от ее видимого мужа, и соедини ее со внутренним мужем, которого Ты лучше всех знаешь и ради которого совершено все Твое таинство домостроительства
9
[Там же. С. 113.]
.
Однако освобождение Максимиллы от супружеских обязанностей изображается вовсе не как результат божественного вмешательства, но как очень даже земное коварство. В сценарии, достойном «Диалогов гетер», она вызывает «весьма миловидную и чрезвычайно непорядочную по своей природе рабыню по имени Евклия» и обучает девушку имитировать себя настолько убедительно, что та в течение восьми месяцев заменяет Максимиллу в супружеской постели, не вызывая подозрения. В конце концов Эгеат обнаруживает ее хитрость и, охваченный горем, обращается к Максимилле: «Касаюсь твоих ног я, уже двенадцать лет назад ставший мужем своей супруги, которую всегда считал за некую богиню»
10
[Там же. С. 117.]
. Своим ответом она откровенно признает эротический заряд своей новой привязанности:
Люблю, Эгеат, люблю. Но того, что я люблю, нет в этом мире, чтобы тебе стало ясно, и меня ночью и днем жжет и воспламеняет любовь к нему. Этого ни сам ты не увидишь, ибо это сложно, ни меня от этого не отлучишь, ибо это невозможно. Так что позволь мне общаться с ним, с ним одним мне утешаться
11
[Там же.]
.
Вскоре после этого Эгеат заключает Андрея в тюрьму. Когда же ее муж в последний раз пытается вернуть ее расположение, Максимилла обращается к Андрею за советом, и мы наконец-то начинаем понимать тонкое балансирование повествования между сексуальной неверностью и утверждением сексуальной чистоты.
Андрей ответил ей: «Я знал, о дитя мое Максимилла, что ты и сама себя побудишь выступить против всякого призыва к сожительству, желая удалиться от мерзостной и нечистой жизни, – в этом уже давно я был про себя уверен. Поскольку же ты хочешь, чтобы и моя мысль засвидетельствовала это, то свидетельствую я, Максимилла: не делай этого, не уступай угрозам Эгеата, не склоняйся к его увещаниям, не бойся его постыдных советов, не поддавайся его искусной лести, не соглашайся предать себя его мерзостным и злым козням. Но терпи все его насилие, взирая, пусть и недолго, на нас, и ты увидишь, что он весь окоченел и иссох, в отличие и от тебя, и от твоих сородичей»
12
[Там же. С. 129.]
.
И снова:
Как Адам умер в Еве, согласившись с ее словами, так и я теперь живу в тебе, которая хранит заповедь Господню и направляется к достоинству своего существа. А угрозы Эгеата растопчи ты, Максимилла, зная, что есть у нас Бог, милующий нас…
13
[Там же. С. 131.]
Здесь следует обратить внимание на то, что соперничество между апостолом и проконсулом выражается в сексуальных терминах.
Стоит только взглянуть на «Деяния Петра» примерно того же времени, и романтическая метафора состязания апостола и гражданских властей достигнет комического масштаба. Вместо одной Петр обращает в веру целую группу женщин, с кульминацией во время его встречи с четырьмя конкубинами префекта Агриппы в Риме: Агриппиной, Никарией, Евфимией и Доридой. Слегка в духе «Лисистраты», четыре женщины клянутся друг другу, что ни одна не удовлетворит похоть префекта. Когда прекрасная Ксантиппа, жена «Альбина, друга цезаря», присоединяется к ним, Альбин и Агриппа совещаются и решают, что Петр должен быть казнен.
Разумеется, правители провинций и другие гражданские власти занимались расследованием деятельности христиан и иногда приговаривали их к смерти. Но нет никаких оснований полагать, что исполнение этой обязанности имело хоть какое-то отношение к женам правителей. И даже утверждение большинства современных исследователей о том, что эротические аспекты присутствуют в повествовании из желания авторов продвигать аскетизм за счет приписывания сексуальных излишеств врагам героя, посвятившего себя отречению, недостаточно. Акцент на целомудрии апостола отражает скорее повествовательную стратегию, чем авторскую преданность аскетизму. Апостол занимает место романтического героя и теперь вынужден завоевывать любовь чужой жены – неудивительно, что автор пытается показать отсутствие интереса к сексу у героя. Если героиня «Деяний Андрея» Максимилла была замужем 12 лет, ей все еще нет тридцати, и не единожды появляющийся в ее спальне незнакомец вызвал бы подозрения, какими бы ни были его религиозные заслуги. Но почему апостол вообще ставит себя в позицию соперника за ее любовь?
Ответ, как можно предположить, лежит в связи между «Деяниями Петра» и «Лисистратой». Напомним, что в комедии Аристофана, когда Лисистрата и ее соратницы решают устроить сексуальную забастовку, цель ее не сексуальная, но политическая – положить конец войне, которая стала вопросом показной мужественности скорее, чем борьбой за интересы Греции. В апокрифических деяниях срабатывает схожий повествовательный механизм, указывающий на смысловую подоплеку. То, что каждая женщина слышит послание апостола, после которого отказывается от сексуальных отношений со своим мужем, можно понимать как форму протеста против его подхода к политическим вопросам, а точнее – против его нежелания признать проповедь апостола даром городу, а не вызовом его собственной власти. Нарративные черты античного романа, перевернутые в апокрифических деяниях, лишь подтверждают этот момент. В «Деяниях Павла и Фёклы» происходит непосредственная подмена апостола романтическим героем: