Страница 28 из 135
И хотя такой неромантический аспект романа может потребовать пояснений, современники Лонга нисколько не были удивлены тем, как скоро наивнейшие молодые любовники оказывались социально полезными домовладельцами и общественными благодетелями. На что обращали внимание читатели Лонга и чем восхищались, так это сложными переплетениями отношений между самим повествованием и его человеческими посредниками: от героев к рассказчику и аудитории. То, что Дафнис и Хлоя могли без проблем выступать и в роли пары козопаса и пастушки, и в роли законно женатых аристократов, было само собой разумеющимся; интерес заключался в том, чтобы найти местного, который бы знал все подробности.
Такой интерес к способу подачи истории, примером которого служит и фигура рассказчика, что ведет историю через описание чудесного объекта, является отличительной чертой времен Лонга
28
[Bartsch Sh. Decoding the Ancient Novel: The Reader and the Role of Description in Heliodorus and Achilles Tatius. Princeton, 1989.]
. «Левкиппа и Клитофонт» начинаются с обрамляющей истории, схожей с той, что была в «Дафнисе и Хлое»: вновь восхищение произведением искусства становится поводом для развернутого повествования.
Рассказчик «Левкиппы и Клитофонта» – посетитель храма Астарты в финикийском городе Сидоне, встретивший незнакомца перед вотивной картиной. Рассказчик завязывает беседу, комментируя фигуру бога Эрота на картине, изображающей Европу и быка. Незнакомец же, Клитофонт, начинает говорить о собственных страданиях от рук Эрота:
В ответ на мои слова юноша, который стоял рядом со мной перед картиной, возразил:
– Я претерпел столько горестей от любви, что очень хорошо это знаю.
– Что же ты претерпел, мой дорогой? – спросил я его. – Ведь, судя по твоей наружности, ты не далек от постижения таинств этого бога.
– Ты вызываешь своим вопросом целый сонм рассказов, похожих на сказки.
– Не медли же, мой дорогой, – ради Зевса и самого Эрота поведай мне обо всем, особенно если приключения твои похожи на сказки.
С этими словами я беру его за правую руку и веду в ближнюю рощу под густую сень могучих платанов; прозрачный ручей струит здесь студеную воду, какая бывает только от растаявшего зимой снега. Мы садимся с ним рядом на низенькую скамеечку, и я говорю:
– Вот теперь я готов слушать твой рассказ; восхитительно это место и достойно сказок о любви
29
[Ахилл Татий. Левкиппа и Клитофонт. С. 9.]
.
И снова перед нами вотивная картина и пытливый странник, с удовольствием готовый к «целому сонму рассказов», только на этот раз читательское любопытство отражено в заинтересованности самого рассказчика услышать стоящую небылицу. Ожидание любовных перипетий намеренно смешивается с удовольствием от повествования, которое, в свою очередь, трудно отделить от авторского стремления к ведению истории.
Начиная со II века писатели с удовольствием развивали повествование в сторону осознанных отношений между слушателем и рассказчиком, между зрителем и объектом его взгляда. Так, Ахилл Татий приводит ученое рассуждение об эротизме взгляда:
Неужели ты не знаешь, что значит смотреть на возлюбленную? Видеть ее – это большее наслаждение, чем обладать ею. Взоры влюбленных отражаются друг в друге и, словно в зеркале, запечатлевают их образы. Свет красоты, из глаз пролившийся в душу, это своего рода обладание любимой, хотя бы и на расстоянии
30
[Там же. С. 16.]
.
Равно как и зрение, было наделено особой чувственностью и повествование.
Если объекты и памятники удостаивались более внимательного толкования, с их историями, которые предстояло открыть, и потаенными значениями, которые предстояло отыскать, то и мужчина или женщина, обладавшие ключом к прочтению этих значений, вызывали любопытство и даже благоговение. Это была эпоха философских аллегорий, призванных урегулировать столкновение культур, возникшее в результате эллинистических и римских завоеваний. Во времена поздней Античности этот феномен проявился во всей полноте за счет резко возросших аллегорических прочтений культурных икон – от Гомера до Песни песней
31
[См.: Dawson D. Allegorical Readers and Cultural Revision in Ancient Alexandria. Berkeley, 1992; Lamberton R. Homer the Theologian: Neoplatonist Allegorical Reading and the Growth of the Epic Tradition. Berkeley, 1986; MacDonald D. R. Christianizing Homer: «The Odyssey», Plato and «The Acts of Andrew». New York, 1994.]
. Однако интерес к закодированному характеру визуальной и повествовательной репрезентации не ограничивался текстами религиозно-философской направленности. Он прослеживается во всей литературе поздней империи, как греческой, так и латинской: от руководства Павсания для благородного путешественника II века и до «Метаморфоз» Апулея, где неверное использование магических искусств превращает путешественника в осла, который, таким образом став социально невидимым, может наблюдать и пересказывать злоключения окружающих. Интерес к миру за стенами своего города в этих текстах неотличим от того сущего удовольствия, которое вызывает само ведение повествования.
Не случайно каждая из этих историй включает в себя путешествие, ведь перемещение отдельной личности из привычной среды также позволяло развеять любые ожидания того, что поведение должно или может быть высчитано в соответствии с установленными паттернами. В контексте благого развенчания социальных ожиданий проблема интерпретации знаков и действий могла быть освобождена от ярма привычки.
Хорошо бы понять, являлось ли такое любопытство фантазией о побеге из-под гнетущего веса устоявшихся шаблонов поведения или то была попытка осмыслить социальный контекст, в котором эти шаблоны так легко подвергались эрозии. Могло это любопытство отражать и зарождающееся осознание ограниченности той идентичности, что была сформирована в рамках общества, где все друг у друга на виду, в то время как мир за стенами города, с его неизведанными возможностями и опасностями, становился все более доступным, даже неизбежным.
Перемещение и порождаемое им любопытство являются сюжетной конечной точкой романного повествования, в котором особое внимание уделяется путешествиям. Возможно, этим объясняется и специфика «Дафниса и Хлои» – единственного античного романа, чье основное действие разворачивается всецело в рамках устоявшегося сообщества. И Дафнис, и Хлоя переживают перемещение как через открытие правды о своем происхождении, так и через силу любви, которая, подобно путешествию, способна побороть оковы привычки.