Страница 29 из 135
Поскольку в античном воображении любовь и нарушение порядка были связаны, повествовательная форма романа отлично подходила для исследования установленных норм идентичности. Считалось, что идентичность отдельного индивидуума реализовывалась в рамках (и в противовес) ограничениям, налагаемым положением в семье и положением семьи внутри социального порядка. Момент заключения брака обладал непомерной практической и символической значимостью, поскольку давал мимолетную возможность выправить социальный и экономический статус семьи. Для родителей период, в течение которого заключался брак их ребенка, с одной стороны, был полон тревог, с другой – пьянил перспективами
32
[О брачном контракте см.: Treggiari S. Roman Marriage: Iusti Coniuges from the Time of Cicero to the Time of Ulpian. Oxford, 1991. Главы 3 и 4.]
. Разумеется, на женихе и невесте социальные последствия брака сказывались еще сильнее, ибо были связаны как с изменением личного статуса внутри семьи, так и с влиянием их союза на более широкую династическую систему.
Таким образом, античный роман можно понимать как риторическую эхо-камеру династических страхов и упований, усиленных свадебными пирами провинциальной знати. Наблюдая за переходом от бурной юности к новообретенной устойчивости в основании нового дома, античные читатели вполне могли наслаждаться тем преувеличением, которое отражало их собственные семейные заботы, доводя их порой до комично-гротескных размеров. Если во время реального свадебного пира гости вынуждены были терпеть временную приостановку и перестройку социального порядка, то, потребляя художественный роман как читатели, они могли себе позволить свободные размышления об этом моменте неопределенности. Являясь сложным литературным событием перемещения и обновления, роман предлагал мимолетный взгляд на целый спектр альтернатив добропорядочному поведению, которое ни читатель, ни автор, как негласно подразумевалось, не хотели бы нарушить в реальности. Художественный роман был безопасным средством для выражения – и мягкого высмеивания – социальной травмы, связанной с пересмотром границ и отношений в семье через брак, однако его статус вымышленности служил напоминанием о хрупкости реальных притязаний читателя. Брачные узы были столь же тонки, как и те договоренности об удовольствии, которые заключали между собой авторы и читатели романов.
В романе мы находим нескончаемые игривые рассуждения на подобные темы, и в центре их – непредсказуемость желания. Неверно было бы выдавать такую непредсказуемость за отказ от идеи, что долг и порядок будут в итоге восстановлены. Любовь, устремленная к браку, влечет за собой и это временное нарушение социального порядка, которое и приводит к его воссозданию. Другие формы любви и вправду могли ставить интересы отдельной личности превыше общего блага. Хорошо известно, что мужчина, поддавшийся незаконному желанию, мог вести себя непредсказуемо и позабыть о своих обязанностях и благородных намерениях. И хотя вопросы желания, идентичности и репрезентации помогали создать интересный сюжет, акцент в романе все же делался на мирном сосуществовании общего блага и любви.
Были и другие позднеримские писатели, которых разрешение напряжения между желанием и социальным порядком интересовало куда меньше, чем повествовательные перипетии, возникшие из непредсказуемости желания. Так, в «Диалогах гетер», написанных Лукианом из Самосаты в III веке, мы находим Памфила, который защищается от обвинений своей любовницы Миртии в том, что тот планирует жениться. Он рассказывает ей об ошибке, произошедшей в определении не индентичности даже, но личности жениха, которая и послужила причиной кривотолков.
В другом лукиановском диалоге гетера Леэна рассказывает своей коллеге Клонарии о тех сюрпризах, что поджидали ее, Леэну, в новой жизни служанки в доме Мегиллы из Лесбоса и ее любовницы. Тут Леэна исследует подрыв идентичности через гендерный перевертыш. Леэна раскрывает Клонарии секрет домашнего облика Мегиллы: под париком хозяйки коротко стриженная голова, дома парик сбрасывается, и Мегилла становится Мегиллом. Такой вид гендерной путаницы встречается в «Диалогах гетер» не раз. Когда гетера Питиада обривает голову из‑за болезни, один из клиентов ее коллеги Иоэссы прокрадывается поздней ночью в комнату Иоэссы, после того как Питиада уже сняла парик, и принимает ее за соперника-мужчину. Подобная механика напоминает сцену из «Повести о любви Херея и Каллирои», где герой совершает ужасную ошибку, когда принимает служанку героини, которую обнаруживает во время полуночного свидания, за саму Каллирою.
Эти рассказы позволяют остро ощутить как иронию недопонимания между любовниками, так и взаимосвязь между иллюзией и реальностью, которая подпитывает желание. Именно в сфере любви вмешательство в идентичность обретает наиболее комичную – и наиболее мощную – повествовательную выразительность. Античный роман отличается от других жанров данного периода не столько своими исследованиями, сколько своими выводами. Позже мы вернемся к идее о том, что роман мог как потакать подобным спекуляциям, так и предлагать социально приемлемые варианты их разрешения.
Любовь среди руин
По-прежнему остается неразрешенным вопрос о связи античного романа и исторического контекста. Если не декаданс, то чем же объяснить его появление? Дэвид Констан считает, что «сексуальная симметрия» античного романа, его акцент на взаимной страсти молодых героя и героини, отражает упадок полиса, «города-государства как отдельной социальной и политической величины». Вместе с тем, как независимый город-государство постепенно уступает эллинистической и Римской империям, утверждает Констан, литературная репрезентация брака сигнализирует об эрозии прежнего уклада жизни. Брак из основного средства передачи и сохранения династических преданности и собственности превращается в конечную цель индивидуального поиска как для героев, так и для героинь. Немаловажно и то, что само приключение в основном понимается как нечто происходящее за пределами городских стен и представляет собой путевой очерк о встречах с мириадами мест и культур самой империи
33
[Аргумент Констана о том, что этот сдвиг в литературной форме сам по себе является ответом на культурную децентрализацию империи, см.: Konstan D. The Invention of Fiction // Paper at a
.