Страница 24 из 135
. И тот факт, что изучение античного романа до сих пор происходит в отрыве от его еврейских и христианских аналогов, является результатом того, что Перри светское приравнял к культурно превосходному. Между изучением «религиозной» (еврейской и христианской) и «светской» (языческой) литературами Античности была проведена контрпродуктивная дисциплинарная линия. Однако такая стереотипизация по религиозной принадлежности ложна, какой бы привлекательной она ни казалась – что для историков-классицистов, которые утверждают жанровую изысканность за счет дистанцирования самого жанра от литературных параллелей, созданных якобы антиинтеллектуальным населением религиозных фанатиков; что для теологов, которые жаждут за любым чистым религиозным голосом утверждать первозданное божественное вдохновение, не опосредованное светской культурой
8
[Исследователи ранней христианской литературы уже несколько десятилетий отмечают эту связь: Söder R. Die apokryphen Apostelgeschichlte und die romanhafte Literatur der Antike. Stuttgart, 1932; Perkins J. The Apocryphal Acts and the Early Christian Martyrdom // Arethusa. 1985. № 18. Р. 211–230; Pervo R. I. Profit with Delight: The Literary Genre of the Acts of the Apostles. Philadelphia, 1987.]
. В дальнейшем станет ясно, что ни один из жанров не может быть всецело понят без ссылки на другой.
В отсутствие внешних свидетельств того, кто писал или читал эти романы и почему
9
[В качестве иллюстрации обширной проблемы понимания читательской аудитории древних текстов рассмотрим полемику, вызванную работой Уильяма Харриса Ancient Literacy (1989). В An Owner of Literary Papyri Багнал предлагает конкретный подход к этой проблеме в своем анализе библиотеки Аврелии Птолемасской, матроны Оксиринха конца III века.]
, их социальную принадлежность приходится выводить через сами тексты. Из-за их частого обращения к любовным и приключенческим мотивам до недавнего времени романы эти рассматривались исследователями как фривольные и антиинтеллектуальные. И если культурный упадок был неубедителен в качестве объяснения литературных недостатков жанра, то следующей наиболее вероятной теорией была женская целевая аудитория. Однако данная точка зрения более не приемлема
10
[Egger B. Zu den Frauenrollen im griechischen Roman: Die Frau als Heldin und Leserin // GCN. 1988. № 1. Р. 33–66. См. также: Wesseling B. The Audience of the Ancient Novels // GCN. 1988. № 1. Р. 67–79; Stephens S. A. Who Read the Ancient Novels? // Tatum. 1994. Р. 405–418; Bowie E. The Readership of Greek Novels in the Ancient World // Tatum. 1994. Р. 435–459.]
, и обращение к темам любви и брака требует менее пренебрежительного пояснения. Разумной отправной точкой становится идея, что романы и интеллектуальны, и фривольны одновременно – это литература намеренно игривая и рассчитанная на образованную мужскую аудиторию
11
[Anderson G. Eros Sophistes: Ancient Novelists at Play. Chico, California, 1982.]
. Следуя этой логике, Саймон Голдхилл предлагает объяснить повествовательный интерес к теме любви, переосмыслив пересечения удовольствий и текстов античной литературы о желании
12
[Goldhill S. Foucault’s Virginity.]
. При этом «серьезную» цель романов – и причину их внимания к чарам любви и достигшей брачного возраста героине – еще только предстоит раскрыть.
Из-за скудного знания о заботах и обязательствах тех, кто создавал романы, мы рискуем слишком уж поспешно предположить, что элементы комедии, фривольности и чар предлагались читателю исключительно как увеселительные. Вскоре мы увидим, что романы могли «говорить» как легким, так и пронзительно серьезным тоном с мужчинами и женщинами античного полиса. Какой бы вывод ни был сделан о времени зарождения жанра, появился последний в эллинистический период или во времена римского владычества, обращение жанра к любовным проблемам по сути подростков дает важный ключ к пониманию забот региональной аристократии, которая во плоти и камне поддерживала инфраструктуру империи, охватившей все Средиземноморье.
Вероятно, обращаться к такому изношенному понятию, как роман, – тоже дело рисковое. Проблема усугубляется еще и тем, что в английском языке термины
romance
и
novel
несут отвлекающие коннотации. С самого начала необходимо уточнить, что
romance
(роман) не используется в том серьезном смысле, в котором его понимают Нортроп Фрай и его последователи. Он также не используется и в средневековом смысле, как его интерпретируют Евгений Винавер и его ученики. Но все же античные тексты, известные на английском языке как античный (
ancient
) или эллинистический (
Hellenistic
) роман (
romance
), и вправду имеют общие черты – то, как отношения между читателем и текстом, читателем и автором отражены в брачных интригах благородных подростков. Если роман на каком-то уровне и был об убеждении – о том, как писатель уводит читателя в свой вымышленный мир, – то историк культуры обязан спросить: кого убеждали и в чем?
В романе соучастие через желание привлекало мужского читателя к обновлению социального порядка, причем и символически – через идеологию брака как «крепостной стены города»
*
[Парафраз Гая Музония Руфа у Питера Брауна.]
, и практически – поощряя к законному продолжению рода. Мое внимание в следующем параграфе к ближайшему «родственнику» жанра романа – христианским апокрифическим деяниям – покажет, что наиважнейшие свидетельства об античных читателях романа указывают на то, что они видели в романе именно такой гражданский посыл.
Помещая же роман в более широкий контекст, с учетом того, какое место занимал в греческой литературе времен римской империи
erōs
, я буду утверждать, что вместе ироническая подача и мотив желания срабатывали как медиаторы важного аспекта римских социальных отношений – династических забот провинциальной аристократии. Здесь мы увидим подчинение желания – желания и героя, и читателя – морали, то есть необходимости отпраздновать в финале повествования свадебный пир, а затем приступить к работе по поддержанию и обновлению города.
Роман и удовольствия
Само собой, роман не был единственным литературным жанром, который экспериментировал с темами удовольствия и желания. В римский период мы наблюдаем непреходящий интерес к проблеме желания, каковой она была поставлена еще в «Пире». За одним показательным исключением, последователи Платона отклоняют то, что считают его лицемерным, самооправдывающимся морализаторством относительно гипотетических видов удовольствия
13
[Nightingale H. W. The Folly of Praise: Plato’s Critique of Encomiastic Dis course in the Lysis and Symposium // CQ. 1993. № 43. Р. 112–130.]