Страница 23 из 135
2. Античный роман
На Лесбосе охотясь, в роще, нимфам посвященной, зрелище чудесное я увидел, прекраснее всего, что когда-либо видал, картину живописную, повесть о любви. Прекрасна была та роща, деревьями богата, цветами и текучею водой; один родник все деревья и цветы питал. Но еще больше взор радовала картина; являлась она искусства дивным творением, любви изображеньем; так что множество людей, даже чужестранцев, приходили сюда, привлеченные слухом о ней; нимфам они молились, картиной любовались. А на ней можно было вот что увидеть: женщины одни детей рождают, другие их пеленами украшают; дети покинутые, овцы и козы-кормилицы, пастухи-воспитатели, юноша и дева влюбленные, пиратов нападение, врагов вторжение. Много и другого увидел я, и все проникнуто было любовью; и мной, восхищенным, овладело стремленье, с картиной соревнуясь, повесть написать. И, найдя того, кто картину ту мне истолковать сумел, я, много потрудившись, четыре книги написал, в дар Эроту, нимфам и Пану, а всем людям на радость: болящему они на исцеленье, печальному на утешенье, тому, кто любил, напомнят о любви, а кто не любил, того любить научат. Ведь никто любви не избежал и не избегнет, пока есть красота и глаза, чтобы ее видеть. А мне пусть бог даст, разум сохраняя, любовь чужую описать
1
[Лонг. Дафнис и Хлоя // Античный роман. М., 2001. С. 167.]
.
Благородный охотник, оказавшись у святилища нимф и очарованный его убранством, обращается к местному чичероне, чтобы тот рассказал ему свою историю. Тот одарен настолько, что умел сцены фресок из святилища превратить в настоящую пастораль: пастух и пастушка влюбляются друг в друга, но надежды на брак никакой, пока не раскрывается их высокое происхождение, и теперь уже можно праздновать брачный пир в святилище. Так начинается роман II века нашей эры Лонга Митиленского о Дафнисе и Хлое.
Если мы восстановим два ключевых греческих слова в финальной строке вступления, мы увидим, что Лонг дает интересную точку зрения на проблему того, как античная художественная литература отражала или помогала сформировать взгляды на брак: «Мне пусть бог
Erōs
даст,
sōphrosynē
сохраняя, любовь чужую описать». Что значило для писателя в самом себе воплотить модель комического, вынужденного самоконтроля, предстать человеком, с наслаждением говорящим о страстях других? Не раз исследователи утверждали, что роман, с его ироническим эротизмом и квазифилософским акцентом на браке героя и героини как партнерстве, представляет собой важный источник социальной и интеллектуальной истории сексуальности римского периода
2
[Konstan D. Sexual Symmetry: Love in the Ancient Novel and Related Genres. Princeton: Princeton University Press, 1994.]
. Отмечалось и то, что подробное описание достигшей брачного возраста героини в различных ритуалах сексуальных прелюдий устанавливало связь, соучастие (предположительно мужского) автора и его (предположительно мужского) читателя через читательское отождествление собственного желания с желанием героя в отношении героини
3
[Elsom H. E. Callirhoe: Displaying the Phallic Woman // Pornography and Representation in Greece and Rome / Ed. A. Richlin. Oxford, 1992. P. 212–230.]
. В этой главе я берусь утверждать, что античный роман был призван мобилизовать это соучастие через желание во имя общественного порядка.
Начнем с пяти греческих текстов, которые составляют канон, известный под общим названием античного романа. Тексты эти были произведены между I веком до нашей эры и VI веком нашей эры пятью более или менее выдающимися писателями: «Повесть о любви Херея и Каллирои» Харитона, «Эфесская повесть, или Габроком и Антия» Ксенофонта Эфесского, «Левкиппа и Клитофонт» Ахилла Татия, «Дафнис и Хлоя» Лонга, «Эфиопика» Гелиодора. Сам жанр был лаконично описан Б. П. Риардоном, чей сборник английских переводов этих и связанных с ними текстов привел к волне интереса к жанру:
Герой и героиня всегда молоды, благородны и красивы; брак их нарушается или предваряется разлукой, путешествиями в далекие края и чередой несчастий, как правило крайне впечатляющих. Девственность или целомудрие, по крайней мере у женщины, имеет решающее значение, а верность партнеру, вместе с верой в богов, в конечном итоге гарантирует счастливый финал
4
[Collected Ancient Greek Novels / Ed. B. P. Reardon. Berkeley, 1989. Р. 2.]
.
Любовь и приключения, странствия и опасности – эти сюжетные элементы можно отыскать и в других жанрах, но именно их сочетание легко узнаваемо в античном романе.
Наше понимание этих историй затруднено фрагментарными данными о таких базовых вещах, как датировка и аудитория, отсутствующих отчасти потому, что по каким-то причинам жанр не привлекал внимание античных «литературных критиков». Современная научная дискуссия начинается в 1876 году с заявления Эрвина Роде, что тексты были созданы в конце римского периода, а их отличительные черты отразили в себе культурную ущербность эпохи. Последующие попытки реабилитировать роман как нечто большее, чем окололитературная халтура, поставили под сомнение как позднюю дату их написания – фрагменты папируса свидетельствуют о том, что этот жанр существовал еще в эллинистический период, – так и обвинения в некомпетентности их авторов
5
[Обзор датировок см.: Ibid., 5ff.]
.
В дискуссии о датировке и литературном уровне жанра проблемным вопросом является его взаимосвязь с античной религией
6
[Merkelbach R. Roman und Mysterium in der Antike. Munich; Berlin, 1962.]
, будь то традиции, описанные в самих романах, или параллельные тексты, в которых более прямо идет речь о предмете религиозной принадлежности, – еврейские «Иосиф и Асенефа» и христианские апокрифические деяния апостолов. Бэн Эдвин Перри, много сделавший для признания литературных достоинств романа, аргументировал свои утверждения ранним временем создания произведений и ловко использовал «так называемые христианские романы» для контраста, подчеркивающего достоинства первых. Он классифицировал языческие тексты как бесконечно превосходящие [религиозные] и решительно светские
7
[Perry B. E. The Ancient Romances: A Literary-Historical Account of Their Origins. Berkeley, 1967. 30ff.]