Страница 19 из 135
, с его отождествлением с семьей и шире – династией, был базовой величиной культурной идентичности, политического влияния и экономического производства.
Это значит, что женщины-аристократки понимали свою очень даже видимую «невидимость» в рамках домашней сферы как источник власти и идентичности. И она вовсе не исключала прямые действия за стенами
domus
: активный общественный патронаж, который женщины осуществляли от своего имени, понимался скорее как укрепление, чем подрыв идеологии домашнего согласия
21
[См.: Boatwright M. T. Plancia Magna of Perge: Women’s Roles and Status in Roman Asia Minor // Women’s History and Ancient History / Ed. S. B. Pomeroy. Chapel Hill, 1991. Р. 249–272.]
. Когда мы доберемся до вопроса о том, насколько изменения в репрезентации супружеских взаимоотношений повлияли на женщин, то увидим, что римские замужние женщины высших сословий ревностно охраняли свою особую символическую функцию в риторике женского влияния и яростно сопротивлялись введению альтернативного языка морали, который ставил под сомнение их символическое положение арбитров мужской добродетели.
Чтобы пролить свет на динамику формирования идентичности и статуса, может быть полезно обратиться к современной лингвистической теории. За последние полвека в лингвистике возникло множество подразделов. Они стали ответом как на лекции по теории речевых актов Дж. Л. Остина 1955 года, где тот описал условия, при которых речь создает (или способствует ее созданию) реальность, якобы ею же и описанную, так и на анализ Ирвинга Гофмана понятий «лица» (сосредоточенного на «я» как социальной репрезентации) и «фрейма» (сосредоточенного на том, каким образом заданное представление разговорного материала привлекает внимание к условиям отношений между говорящим и слушающим)
22
[Остин Дж. Л. Как совершать действия при помощи слов // Избранное. М., 1999; Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Под ред. Г. С. Батыгина и Л. А. Козловой; вступ. статья Г. С. Батыгина. М., 2004; Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. и вступ. статья А. Д. Ковалева. М., 2000.]
. Интерактивная социолингвистика и родственные ей методы в рамках широкой категории дискурсивного анализа опираются как на социологию и антропологию, так и на лингвистику и философию языка
23
[Подробнее о дискурсивном анализе см.: Schiffrin D. Approaches to Discourse. Oxford, 1994.]
.
Бронвин Дэвис и Ром Харре высказали мнение, что, помимо описания и подтверждения отношений и ролей, речь является средством, через которое формируются условия этих отношений, а значит, и контуры самой личности, причем не только явно, но и посредством непрерывной диалектики экспериментального самоутверждения, вписанного в структуру использования языка. Эффект от такого процесса может быть кумулятивным, то есть прежние дискурсивные практики говорящего могут влиять на то, как слушатель воспринимает сказанное, но при этом говорящий не может диктовать слушателю его интерпретацию. Это приводит нас к взаимозависимости говорящих и к подвижности речевого средства. Согласно такой модели, намерение говорящего не определяет фактическое содержание речи:
Должны ли мы рассматривать разговор как отчаянное декодирование (слушателями) индивидуальных социальных интенций каждого говорящего? В своей версии (1979) теории речевых актов Остина (1975) Серл явно склоняется именно к этому, с учетом того, что тип речевого акта он определяет социальной интенцией человека, который эту речь произнес. Здесь же мы будем доказывать нечто противоположное – разговор, разворачивающийся совместными усилиями всех участников, где последние наделяют (или пытаются наделить) собственные действия и действия друг друга социальной направленностью… то, что говорится, продвигается и меняется по мере развития разговора
24
[Davies B., Harré R. Positioning: The Discursive Production of Selves // Journal for the Theory of Social Behavior. 1990. Vol. 20. № 1. Р. 45.]
.
Аналогичным образом то, что принято называть «идентичностью» говорящего, скорее формируется из текучей среды речевых взаимодействий, чем из первоначального намерения говорящего. Здесь важно, что говорящий в некотором роде зависит от собеседника или собеседницы не только в плане получения лояльности и поддержки, но и в плане выстраивания самосознания:
В процессе социальной интеракции индивидуум формируется не как относительно завершенный и окончательный продукт, но как личность, которая создается и пересоздается посредством различных дискурсивных практик, в которых она участвует. Так же и вопрос о том, кем же является эта личность, остается вечно открытым, а ответ на него меняется в зависимости от позиций, доступных в рамках персональных дискурсивных практик личности и дискурсивных практик других людей
25
[Ibid. P. 46.]
.
Это значит, что, пока говорящие определяют собственные позиции и позиции других, в это же время и их позиции определяются другими. И хотя говорящие намереваются донести свою речь в соответствии с определенной интерпретационной схемой, они также должны учитывать «наличие дискурсов, альтернативных по отношению к тому, что был поднят изначальным говорящим (в особенности дискурсов, которые критикуют поднятый изначальным говорящим)»
26
[Ibid. P. 49.]
. Являются ли эти речевые контакты состязательными или они служат для выяснения статуса, проблема конфликтующих схем интерпретаций имеет далекоидущие последствия.
Социолингвисты лишь недавно научились ценить фрагментарный, ситуативный и неполный характер процесса, в котором речевые контакты определяют идентичность. Подобная смена отношения оказалась связана с распространением постструктуралистского подхода и имманентистского взгляда на язык, при котором речевой акт рассматривается не как случайное выражение трансцендентального синтаксиса, но как отдельная попытка донести значение. Значение это раскрывается постепенно: то, как следует понимать речевой акт, определяется через дискурс, то есть через его обозримое соотношение с другими речевыми актами. Интерпретация является интерсубъективной, кумулятивной, и каждый новый речевой акт так же важен для общего восприятия слушателем (или говорящим) преобладающей дискурсивной практики, как и предыдущий.
Такая теория особенно полезна для понимания общества, которое придавало огромное значение репутации, созданной через публичные речи
27