Страница 18 из 135
Мужское соперничество, женский опыт
Образ женщины, оказывающей влияние на мужчину, стал убедительной основой языка морали по целому ряду причин. Отчасти притягательность этого образа была связана с повествовательным устройством: через метонимию сексуальная умеренность воспринималась живо и была достаточно запоминающейся, чтобы стать показателем самоконтроля героя и за рамками сексуального контекста. Проявлялась сила образа и в том опосредованном удовольствии, которое предположительно испытывал читатель-мужчина при появлении подобной женщины. Наконец, это было почтенно. От Эдемского сада до суда Париса основополагающие литературные труды Средиземноморья использовали топос женского влияния, чтобы усилить столкновение между личными интересами мужчины и его преданностью тому, кто на него полагался.
Для осознания мужчиной взаимозависимости собственного блага и блага всего сообщества ему требовалось значительное самообладание, ибо при выполнении финансовых, политических и военных обязательств нередко возникали ситуации, когда личные интересы могли привести к недобросовестным поступкам. Важно было создать надежную мораль, которая удерживала бы мужчин от соблазна предать общее благо и служила бы орудием против тех, кто уже совершил предательство. В своем «О Граде Божьем» Августин Иппонийский вспоминает о добродетельных
maiores
(предках) таким языком, который явно указывает на связь между сексуальной невоздержанностью и гражданскими пороками:
Так и они: пренебрегали ради общего достояния, т. е. ради республики и ее казны, своим достоянием частным; подавляли жадность; подавали свободный голос в совещаниях о делах отчизны; не запятнали себя перед лицом своих законов ни проступками, ни страстью
19
[Блаженный Августин. Творения: В 4 т. СПб., 1998. Т. 3. С. 221–222.]
.
Притягательность чувственных наслаждений и сила сексуального искуса, способная повлиять на суждение тех, кто находится под их чарами, служили действенными повествовательными эмблемами того, что личный интерес оставался непредсказуемым фактором в поступках общественных деятелей.
Способность мужчины открыто отмежеваться от слабостей, порождающих социальную нестабильность, была важнейшим элементом в его притязаниях на честь, притязаниях, которые постоянно было необходимо обосновывать как внутри аристократического братства, так и на широкой общественной арене, где аристократы по определению были меньшинством. Отчеты о достижениях (будь то личная аскеза или публичные благодеяния) были той монетой, которой платили за честь. И все же сфера личного имела особый семиотический вес. Это означало, что публичный человек должен был постоянно демонстрировать свою надежность перед публикой, отлично натренированной в распознании признаков слабости тела, воли или ума. Ситуация не сильно отличная от той, что описывает в отношении древних Афин Джон Винклер, цитируя Ксенофонта:
На всех уровнях практической морали и поучений мы находим недисциплинированного человека, описанного побежденным или обуянным чем-то, над чем он должен обрести контроль… Выбирая ли генерала для спасения города (Xen.
Mem.
1.5.1) или управляющего фермой (Xen.
Econ.
12.13), необходимо отыскать человека, который является достойным хозяином своих удовольствий, а вовсе не – следуя логике игры с нулевой суммой – их рабом (tais hēdonais douleuōn aischrōs, Xen.
Mem
.1.5.5)
20
[Winkler J. The Constraints of Desire: The Anthropology of Sex and Gender in Andent Greece. New York, 1990.]
.
Римлянин вполне мог ожидать, что его вечные и многочисленные враги воспользуются любой возможностью, чтобы представить его в невыгодном свете на фоне постоянно изменяющейся системы союзов. И хотя его положение зависело от перемен в соотношении сил между его сторонниками и противниками, в его интересах было дать противникам как можно меньше поводов для критики.
Если враги намеревались обнаружить в личной жизни оппонента невоздержанность, способную скомпрометировать его общественный имидж, он должен был оспорить правдоподобие подобных разоблачений, искусно демонстрируя свою безукоризненную честность. Это означало, что он должен был как можно более публично проявлять искреннюю привязанность к целомудренным женщинам своей семьи. Как ни парадоксально, но скромность его жены и родственниц могла быть полезна, только лишь если была широко известна. Таким образом, и она становилась принципиальным элементом в непрекращающейся борьбе за репутацию мужчины и его семьи.
Такое осознание общественного контроля подразумевало, что поддержание фасада образцовой воздержанности являлось долгосрочным обязательством, которое должно было соблюдаться на протяжении поколений. Публичный образ действий римского домохозяйства, включая широко освещаемые «личные» поведение и поступки, понимался и акторами, и их аудиторией как набор риторических средств на службе у семьи в утверждении ее власти.
Если подобное допущение верно, это вносит существенные изменения в наше понимание истории и опыта женщин древности. С одной стороны, это ставит под сомнение и без того скудные источники информации. Если допустить, что многие древние описания поведения женщин были риторически сформированы в соответствии с суждениями о мужском характере, это значит, что и их суждение о реальности было искажено. С другой стороны, сосредоточив внимание на этих искажениях, мы сможем получить более точную картину того, как женщины древности понимали самих себя.
В особенности сложно англоязычным ученым оценить опыт мужчин и женщин древности, не обращаясь к сформированной после эпохи Просвещения концепции индивидуальной автономии. Последняя затрудняет понимание важности женской роли как в самой семье, так и в действиях, совершенных в ее интересах. Обычно предполагается, что, при прочих равных, женщины занимали положение ниже, чем мужчины (если только другие факторы, такие как привилегированный доступ к более властной семейной иерархии через родителей замужней женщины, не нарушали гендерный порядок), при этом оба, женщина и ее партнер, свои действия в рамках личной сферы считали незначительными в сравнении с заметной общественной деятельностью мужчины. Такая точка зрения неминуемо анахронична: идея «частной» сферы, лишенной «публичной» значимости, была просто невозможна (и нежелательна) для сознания человека древности.
Domus
*
[Domus – домус, или дом-особняк одной семьи. – Примеч. пер.]