Страница 20 из 135
[О культуре публичной речи в эпоху поздней Античности см.: Bartsch Sh. Decoding the Ancient Novel: The Reader and the Role of Description in Heliodorus and Achilles Tatius. Princeton, 1989; Kaster R. A. Guardians of Language: The Grammarian and Society in Late Antiquity. Berkeley, 1988.]
. Так, например, можно проследить использование риторического топоса сексуальной распущенности как инструмента, при помощи которого оратор мог поставить себя в позицию человека разума, противостоящего выходкам безумца. Если вернуться к случаю Антония, то с такой точки зрения Плутарх оказывается в стороне, а на его месте оказывается Цицерон со «Второй филиппикой». В этом сочинении попытка подорвать продвижение самопровозглашенного диктатора принимает форму сопоставления политических и сексуальных излишеств этого человека в жанре сенатской речи. Речь впоследствии циркулировала скорее в письменной, чем в устной форме; убийство Цицерона от руки офицеров Антония несколько месяцев спустя вполне объясняло такую предосторожность. Такой подход к текстам, процитированным, скажем, Веном, и сам по себе достоин отдельного исследования.
Однако наша задача несколько сложнее. Вместо того чтобы отслеживать использование риторики
sōphrosynē
и женского влияния в одном или даже нескольких случаях, мы намерены отследить субверсию риторической традиции как таковой и распространить идеи социолингвистического позиционирования с отдельных лиц на культурные сообщества. Мы увидим, как группа завоевывает лояльность новых членов, указывая на моральное превосходство своего руководства. Увидим мы и то, как в историческом или параисторическом освещении мужских героических фигур и их женщин язык морали
sōphrosynē
отходит от пути поддержания общего блага и притязаний города и вместо этого бросает вызов городу или семейству в их праве предъявлять претензии к индивидууму.