Страница 128 из 135
Человек, бегущий от линии мечей, что преследуют его, не имеет времени для промедлений и размышлений об оскорблениях… и если потребуется возмездие, то не на поле, где бушуют мечи, будут составлены протоколы и вызваны свидетели. На поле битвы пусть умолкнут слова: я сохраню терпение… именно терпение обеспечит мне безопасность в городе: пусть оно будет моим представителем в присутствии Короля.
И в этом – суть проблемы христианской идентичности. Христианин
обязан
ответить своим критикам, пусть только для того, чтобы сказать, что их насмешки не заслуживают ответа. Отказ от ответа, в свою очередь, становится триумфом социолингвистического подхода: вместо того чтобы принять обвинения, выдвинутые ее оппонентом, праведная матрона обвиняет своего обвинителя в разжигании соперничества, сами условия которого свидетельствуют о незнании обвинителем благородных идеалов христианской общины.
Мы уже наблюдали, как автор
Liber
призывает читательницу воспринимать равнодушно насмешки, одновременно удовлетворяя таким образом злорадство от собственного морального превосходства. Противоположный парадокс скрыт в призыве к читательнице совершенствовать беспристрастную речь (
puritatis index loquella
), речь без всякой риторической стратегии, несмотря на то что читательница вообще-то владеет навыком защиты, живя в среде, заряженной потребностью в самопродвижении.
Если проследить происхождение идеи «беспристрастной речи» до самых корней в классической и эллинистической моральной философии, ее социальная функция прояснится. В нашей литературе читателю рекомендуется культивировать модель самопрезентации, свободную от ограничений и искажений, связанных с корыстным позиционированием, при этом та же нейтральная рамка утверждается и для взаимодействия между автором и читателем. Если требование беспристрастной речи противопоставляет собственную речь заинтересованной речи равных, то предлагать беспристрастную речь религиозным последователям или литературному покровителю – значит предлагать программу морального возвышения ради их же блага и предполагать, что на свой совет – устный или письменный – можно полагаться как на морально обоснованный.
Здесь мы видим связь с древним дискурсом о
parrhēsia
, откровенной речи. Дэвид Констан охарактеризовал сдвиг в значении этого термина от классического к эллинистическому периоду как переход от свободы слова классических граждан к морально утвержденной честности или искренности эллинистической дружбы, противоположной лицемерию корыстного льстеца
15
[Konstan D. Frankness, Flattery, and Friendship // Paper at a
. Такое развитие отражает замену демократии монархией и, следовательно, появление новых видов покровительства. Друзья «большого» человека должны быть тщательно проверены на наличие признаков паразитического корыстного интереса, то есть на склонность льстить покровителю вместо того, чтобы предупреждать его о суровых реалиях, особенно с учетом того, что неприятное предупреждение в конечном итоге могло служить его интересам. Проследить следы оппозиции между откровенной речью и льстивой в поздней Античности трудно только из‑за их распространенности. Она, несомненно, была общим местом на протяжении всей поздней Античности и в риторике, и в моральной философии и, вероятно, составляла часть аппарата, на который могла опираться такая парафилософская работа, как
Liber ad Gregoriam.
В большинстве случаев
Liber
подходит к беспристрастной речи с точки зрения говорящего: книга призывает читательницу воспринимать себя как владеющую этим искусством и, следовательно, быть на стороне истины, противостоящей ложной риторике духовно заблудших. Но на деле в этом призыве подразумевается подход к беспристрастной речи с точки зрения слушателя, то есть с позиции того, кто должен различить достойных и недостойных.
Liber
представляет своего адресата как социально значимую фигуру, окруженную людьми, чьи попытки поддерживать сопричастность омрачены личными интересами, и явно предупреждает о таких притворщиках ложной близости: «Пусть никто не соблазнит тебя пустыми словами, но принимай с терпением то, что не сокрыто за облаком льстивых или цветистых речей». Если речь может служить для утверждения ложного соучастия между говорящим и слушателем, то доверять следует тому, кто не уклоняется от неприкрытой правды. Это отлично объясняет дерзость тона, которая характеризует многие эпистолярные и проповеднические тексты поздней Античности: шутливая готовность унизить аудиторию служит признаком независимости и, следовательно, морального превосходства говорящего.