Страница 116 из 135
. Такое развитие отражает замену демократии монархией и, следовательно, появление новых видов покровительства. Друзья «большого» человека должны быть тщательно проверены на наличие признаков паразитического корыстного интереса, то есть на склонность льстить покровителю вместо того, чтобы предупреждать его о суровых реалиях, особенно с учетом того, что неприятное предупреждение в конечном итоге могло служить его интересам. Проследить следы оппозиции между откровенной речью и льстивой в поздней Античности трудно только из‑за их распространенности. Она, несомненно, была общим местом на протяжении всей поздней Античности и в риторике, и в моральной философии и, вероятно, составляла часть аппарата, на который могла опираться такая парафилософская работа, как
Liber ad Gregoriam.
В большинстве случаев
Liber
подходит к беспристрастной речи с точки зрения говорящего: книга призывает читательницу воспринимать себя как владеющую этим искусством и, следовательно, быть на стороне истины, противостоящей ложной риторике духовно заблудших. Но на деле в этом призыве подразумевается подход к беспристрастной речи с точки зрения слушателя, то есть с позиции того, кто должен различить достойных и недостойных.
Liber
представляет своего адресата как социально значимую фигуру, окруженную людьми, чьи попытки поддерживать сопричастность омрачены личными интересами, и явно предупреждает о таких притворщиках ложной близости: «Пусть никто не соблазнит тебя пустыми словами, но принимай с терпением то, что не сокрыто за облаком льстивых или цветистых речей». Если речь может служить для утверждения ложного соучастия между говорящим и слушателем, то доверять следует тому, кто не уклоняется от неприкрытой правды. Это отлично объясняет дерзость тона, которая характеризует многие эпистолярные и проповеднические тексты поздней Античности: шутливая готовность унизить аудиторию служит признаком независимости и, следовательно, морального превосходства говорящего.
Заслуги духовных учителей
Такого рода поддразнивания подразумевали нечто большее. Настойчивая, если не грубоватая ирония
Liber
(«Отчего ты полагаешь, что тебе под силу снести большие испытания, когда ты не выносишь и малых?») не только подчеркивала пагубность влияния других, но и сигнализировала о надежности самой
Liber
. И читатель, и автор прекрасно понимали, что личный интерес может проявляться по-разному. Что до
matrona
и ее отношений с соперницами, речь была одним из инструментов борьбы, представляя поведение одной стороны в положительном свете, а другой – в отрицательном.
Когда же в фокусе оказывались отношения между читателем и автором, опасность речи, за которой скрывался личный интерес, таилась в ложном соучастии между говорящим и аудиторией. В этом-то и суть иронии
Liber
. Именно использование речи как соревновательного инструмента, от которого предостерегает автор, и вступает в игру, правда, уже не между читательницей и ее соперницами, но между автором и его соперниками. Духовный наставник ни в коем случае не оставался в стороне от какофонии заявлений о духовном мастерстве: чаще всего ставки в конкуренции между программами (и поставщиками) духовного обучения были даже выше.
По сути, духовный наставник подсказывал условия, при которых верующая могла обрести уверенность в том, что непогрешимый Бог признает ее испытания и она обретет ободряющую и наполняющую силами самоинтерпретацию. Духовник спекулировал возможностью определять конкурентное положение других собеседников своего слушателя и таким образом пытался внушить, что его совет был бескорыстным, в то время как другие претенденты на доверие слушателя предлагали лишь льстивое ободрение, такое же опасное, как и светская лесть. Те, кто разделял статус
matrona
, и вовсе были озабочены утверждением собственной важности больше, чем искренним стремлением к добродетели. И лесть, и разочарование оттого, что другие хвастаются своими духовными достижениями, могли подрывать христианскую культуру.
Стремление защитить христиан-аристократов от корыстных советников вполне могло стать поводом для взаимных обвинений среди религиозных специалистов. Так или иначе, проблема, чьи советы считать надежными, признавалась серьезной всеми без исключений. Как мы видели в «Собеседованиях» Иоанна Кассиана, отклонение христиан от намеченной цели из‑за зависти или соперничества за славу было одной из главных забот монашеского сообщества. Неудивительно, что отношения между исповедующими аскетизм было омрачено тем же напряжением, которое характеризовало отношения между аскетами и мирянами; и это же было совершенно очевидно для Кассиана, считавшего себя посредником между аскетизмом выдающихся личностей и поддержанием всеобщего единодушия. Спустя несколько поколений эти направления монашеского мышления, развитые после Кассиана итальянской ценобитской традицией, воплощенной в святом Бенедикте, объединил Григорий Великий
16
[Об итальянской монастырской традиции см.: Vogüe A. de. Saint Benoit en son temps: regles italie
.
Переход от обсуждения «Собеседований» Кассиана, написанных в начале V века, к сочинениям Григория, написанным в конце VI века, – не такое уж и отклонение от темы: как уже упоминалось, без точной даты и сама
Liber
может относиться к любому периоду между двумя этими полюсами. И, конечно же, важной причиной затруднений с датировкой
Liber
является неизменный характер религиозных интересов, которые, как это часто обычно бывает, от поколения к поколению меняются совсем незначительно.
Письма Григория к мирянкам отражают его убежденность в необходимости утешения и ободрения «третьего ордена» церкви – женатых и замужних мирян
17
[О Григории Великом как о примирителе аскетической техники и языка с более инклюзивной августиновской экклезиологией трех орденов (рукоположенного, аскетического и брачного) см.: Dagens C. Saint Gregoire le Grand: culture et experience chretie
, но он не пускается в анализ саморепрезентации, какой мы наблюдали в
Liber ad Gregoriam
. Зато такое обсуждение, что, пожалуй, не удивительно, можно встретить в его
Moralia in Job